Я смущённо улыбнулась, чувствуя, как предательский румянец всё-таки заливает щёки.

— Одно дело — сдавать расчёты преподавателю, и совсем другое — войти в дом, который вошёл во все учебники по истории архитектуры.

Пётр Игоревич тихо рассмеялся — искренне и очень тепло.

— Для всего мира это памятник модернизма, а для меня — место, где я в детстве разбил три окна футбольным мячом. Пойдёмте, отец в мастерской. Он как раз просматривал эскизы нового музейного комплекса.

Мы прошли через просторный холл. Мои тапочки бесшумно скользили по паркету из светлого дуба. Я не могла перестать смотреть по сторонам. На стенах вместо картин висели оригиналы архитектурной графики в строгих чёрных рамах. Настоящий музей, в котором просто… жили. Высокие стеллажи с книгами заполняли всё свободное пространство. На книги падал свет через огромные окна в пол с тяжёлыми портьерами в тон стен. Свет преломлялся, обнажая контраст, и ложился на книги удивительно по-разному. На современных обложках он вспыхивал холодным глянцем, тиснением фольгой и чёткими, острыми гранями. На старых, кожаных, разлохмаченных корешках словно гас, растворялся, становясь тише и глубже.

Сразу вспомнились чьи-то слова: «Стеллажи с книгами — это отражение семьи, её мышления». Я снова посмотрела на полки. И вдруг поняла… Здесь книги не украшали дом. Они и были этим домом.

Пётр Игоревич придержал передо мной раздвижную стеклянную дверь, за которой открывалось огромное помещение со световым фонарём в потолке. Настоящее сердце этого дома. За огромным кульманом, заваленным рулонами кальки, сидел высокий седовласый мужчина с такой же, как у Петра Игоревича, безупречной осанкой.

Игорь Владимирович Луговой. Тот самый, чьё имя мы заучивали к экзаменам. Он обернулся на звук шагов, опустил очки для чтения на грудь и внимательно посмотрел на меня.

— А вот и наш нелинейный расчёт четвёртого курса, — негромко произнёс Луговой-старший, и в его глазах появилась та самая оценивающая, острая зоркость, которая, кажется, передавалась в их семье по наследству. — Добрый день, Вера. Ну, показывайте, как вы заставили скалу удерживать консоль.

Все заранее приготовленные слова вдруг исчезли. Я молча поставила на стол коробку с макетом. Мои пальцы слегка подрагивали, когда я пыталась развязать тесьму на коробке. Узел словно назло затянулся туже.

— Позвольте. — Пётр Игоревич мягко шагнул вперёд.

Он встал чуть правее, почти заслоняя меня плечом от слишком проницательного взгляда отца, и уверенным движением освободил крышку. От этого простого жеста мне сразу стало легче дышать. Мы вместе аккуратно извлекли макет и поставили его на свободный край стола, прямо поверх развёрнутого чертежа Игоря Владимировича.

Луговой-старший не торопил.

Он медленно поднялся со своего кресла — высокий, подтянутый, в безупречно отглаженной рубашке. Опёрся сухими, сильными ладонями о край кульмана и склонился над моей работой. В мастерской воцарилась оглушительная тишина. Было слышно только, как за огромным окном шумит ветер в кронах сосен.

Игорь Владимирович разглядывал макет долго, скрупулёзно, сантиметр за сантиметром.

Его взгляд скользил по белоснежным плоскостям пенокартона, по тончайшим, натянутым как струны нитям вант, которые удерживали летящую над обрывом консоль выставочного зала.

— Тектоника честная, — наконец нарушил молчание Луговой-старший.

Голос его звучал глухо, но весомо.

— Вы не пытались спрятать конструкцию за декоративными ширмами. Здание держится за счёт собственной логики. Это хорошо. Но покажите-ка мне заделку в скальный массив. Петя говорил, вы пересчитывали её вручную?

Упоминание расчётов подействовало на меня как зажжённый свет. Страх отступил, уступая место профессиональному азарту. Я ведь знала здесь каждую цифру.

— Да. — Я быстро открыла ноутбук и развернула на экране расчётную схему. — Компьютерная программа выдавала слишком большие моменты в заделке, потому что воспринимала скалу как абсолютно жёсткое тело. Но у гранита есть свой модуль деформации. Я заложила упругое основание и пересчитала анкеры на выдёргивание с учётом трещиноватости породы.

Мне пришлось рассказать Милке о нашей договорённости с Петром Игоревичем, о возможном дальнейшем обучении в Голландии.

Я даже не знаю, кто больше радовался: я или она.

— Верка... — она покачала головой и загадочно улыбнулась. — Вот скажи мне честно... за какие заслуги тебе всё это?

— В смысле?

— В самом прямом. Пётр Игоревич лично занимается твоим проектом. Хочет отправить тебя в Делфт. Познакомил с отцом. Ты вообще понимаешь, что происходит?

— Мила, прекрати, — шикнула на неё я. — Это только из-за проекта.

Мила тихонько усмехнулась:

— Конечно. Только из-за проекта.

После многозначительной паузы она продолжила:

— Вер, я четыре года учусь рядом с тобой. Я видела всех наших преподавателей. Никто и никогда не делает для студентов столько, сколько он. Он такой замечательный... — Она внимательно посмотрела на меня. — И знаешь, что самое интересное?

— Что?

— Он ведь даже не замечает, что творит.

Я нахмурилась:

— Не придумывай.

— Не выдумываю. Он просто смотрит на тебя так... будто давно всё решил.

— Что решил?

— Что ты должна стать архитектором. Настоящим. Большим. И почему-то мне кажется, что для него это стало очень личным.

Я почувствовала, как снова предательски вспыхнули щёки.

— Ты всё выдумываешь.

— Возможно, — она пожала плечами. — Но знаешь... иногда со стороны видно лучше.

Я ничего не ответила. Потому что боялась. Боялась даже мысленно допустить, что Милка может оказаться хоть в чём-то права.

Когда за Милкой закрылась дверь, в комнате повисла звенящая, давящая тишина.

Я подошла к окну и прижалась лбом к прохладному стеклу. Слова подруги набатом стучали в висках. «Для него это стало очень личным».

— Глупости, — зло бросила я в темноту пустой комнаты. — Милка просто начиталась любовных романов. Пётр Игоревич — профессионал. Он и его отец просто увидели сильный проект. И ничего больше.

Я обязана была в это верить.

Я вернулась к столу, где лежали раскрытый рабочий альбом, ноутбук со светящейся цифровой моделью и макет.

Взгляд упал на те самые первые, неровные, зачёркнутые линии. «Вот здесь начинается архитектор».

В памяти мгновенно ожил тихий, уверенный голос Петра Игоревича в полупустой мастерской.

Я должна поступить в Делфт и не подвести Луговых.

Два дня превратились в бесконечную подготовку.

Я шлифовала проект до последней запятой.

Я могла по памяти воспроизвести любой лист, любой разрез, любой узел, любую выкопировку.

Казалось, чем больше я работала, тем меньше времени оставалось думать о другом.

Но стоило мне только отвлечься от проекта, я понимала, что обманываю сама себя.

Защитный панцирь из формул, нелинейных расчётов и коэффициентов надёжности, который я так старательно выстраивала всю неделю, стремительно осыпался.

Милка была права в одном: я действительно боялась.

Боялась признать, что дело давно уже не только в Делфте.

Что Делфт, Голландия и финальная защита проекта перед международной грантовой комиссией стали лишь предлогом, ширмой, за которой я пряталась от того, что происходило со мной.

Я медленно опустилась на стул и открыла пояснительную записку.

До дня вылета оставалось всего два дня.

Пётр Игоревич вёл себя на кафедре безупречно отстранённо, словно того приглашения в дом Луговых, того признания отца и нашей звенящей тишины в мастерской и вовсе не было.

И эта его будничность пугала меня сильнее всего.

Что, если для него это действительно... просто работа? Очередной этап подготовки сильного выпускника в двухлетнюю магистратуру на лучший архитектурный факультет в Европе, абсолютную легенду, место, куда мечтал попасть любой студент с нашего потока, да и вообще из любой точки мира.