— До зубного скрежета хочу тебя, — прохрипел Владимир. Его губы были тёплыми, а поцелуй — мягким и глубоким. Он зарылся пальцами в мои волосы, разрушая причёску, и понёс меня к дивану, ни на секунду не разрывая контакта. Короткий рывок — и моя рубашка разлетелась, оставляя на месте пуговиц рваную ткань. «Точно так же, как у Петра», — мелькнула мысль и тут же пропала. Я ахнула, когда его губы обожгли шею, ключицы и спустились к груди. Он целовал меня долго, доводя до безумия, заставляя выгибаться навстречу его рукам и стонать. Когда его поцелуи опустились ещё ниже, к животу, Владимир на секунду замер и поднял на меня потемневший взгляд.

— Ты даже не представляешь, насколько сексуально то, что я сейчас вижу, — прошептал он.

Я чувствовала его горячее дыхание у своих бёдер. Его ладонь скользнула от лодыжки вверх, не останавливаясь, но так мучительно медленно, что эта пытка казалась сплошным сладким адом. Меня била мелкая, неуправляемая дрожь.

— Володя… Мой тихий стон утонул в новом, долгом поцелуе. В этот момент все чувства обострились до предела. В полумраке гостиной шуршала и падала на пол одежда. Легко скрипнул прогнувшийся под тяжестью наших тел диван. Пальцы стремительно переплелись, и в тишине дома остался только этот тихий хруст сжатых ладоней и наше громкое, хриплое дыхание. Эти звуки заполняли всё пространство вокруг, вытесняя прошлую жизнь и возбуждая ещё сильнее.

— Я хочу видеть тебя, Вера, когда ты кончаешь, — выдохнул он мне в губы.

Прошло два года.

Мы с Владимиром вместе.

За это время мы так и не научились уступать друг другу в работе. Спорили над каждой сложной конструкцией, выбрасывали почти готовые решения, начинали заново и иногда по несколько дней разговаривали исключительно чертежами.

Но мы научились главному — никогда не требовать от другого становиться меньше.

Владимир больше не пытался заслонить собой весь горизонт. А я перестала бояться его масштаба.

Сегодня мы открывали первый объект, построенный по нашему совместному проекту. В огромном зале постепенно стихали голоса. Свет скользил по плавным изгибам стен, отражался в металлических пластинах под потолком и мягко рассыпался по светлому камню пола. Ни одной случайной линии. Ни одного элемента, существующего только ради красоты. Здание дышало. Оно принимало звуки, движение воздуха, шаги людей и не сопротивлялось им. Всё здесь работало именно так, как мы когда-то пытались объяснить немецким инженерам: конструкция не обязана быть мёртвой, чтобы оставаться прочной.

Старик Ганс стоял в первом ряду. За два года он почти не изменился. Те же круглые очки, аккуратный серый костюм и выражение человека, который заранее подозревает весь мир в неправильных расчётах.

После презентации он подошёл ко мне и крепко пожал руку.

— Госпожа Вера, — произнёс он наконец, — вынужден признать: ваш акустический аргумент оказался верным.

Я взглянула на его очки и едва удержалась от улыбки.

— Владимир до сих пор вспоминает, как вы тогда едва их не проглотили.

Ганс машинально поправил очки.

— Что именно?

— Очки. Когда услышали мой акустический аргумент.

Ганс нахмурился, а потом неожиданно рассмеялся. Владимир наблюдал за нами издалека. Сегодня он сознательно не вышел на сцену, хотя журналисты несколько раз приглашали его присоединиться.

— Это её проект, — отвечал он. — Все вопросы к главному архитектору.

Два года назад я бы искала его взгляд, ожидая одобрения. Сегодня мне оно не требовалось. Я знала, что сделала всё правильно. Рядом со мной остановилась молодая сотрудница нашего бюро. Совсем недавно она пришла к нам после университета — талантливая, упрямая, готовая спорить с любым человеком, если была уверена в своей идее. Иногда она напоминала мне меня саму в Делфте.

— Вера, можно задать вам личный вопрос?

— Попробуйте.

Она немного смутилась и кивнула в сторону Владимира.

— Вы когда-нибудь замечали, какими глазами он на вас смотрит?

Я замерла. Шум зала отдалился. На мгновение передо мной снова возникли серые крыши Делфта, бесконечные велосипедные дорожки, розовый фламинго на сиденье и молодой Владимир, который однажды спросил меня: «Вера, неужели ты вообще ничего не видишь? Про меня?»

Тогда я не увидела. Мне казалось, что любовь обязательно должна быть понятной, правильной и похожей на заранее утверждённый проект. Я не знала, что она может ждать пятнадцать лет, спорить со мной над чертежами, сердиться, ошибаться, снова находить меня и однажды вернуть мне меня саму.

Я посмотрела на Владимира. Он стоял возле огромного макета нашего следующего проекта и разговаривал с журналистами. Но смотрел не на них. На меня.

— Теперь замечаю, — ответила я.

Девушка улыбнулась и отошла. Через несколько минут Владимир подошёл ко мне.

— Почему ты так на меня смотришь?

— Проверяю одну теорию.

— И каковы результаты?

— Подтвердилась.

Он прищурился.

— Опять что-то рассчитала без меня?

— Это было рассчитано пятнадцать лет назад. Просто я слишком поздно прочитала результаты.

Владимир понял.

— Наконец-то, — произнёс он с привычной невозмутимостью.

Мы подошли к макету. Перед нами поднимался город, которого ещё не существовало: гибкие башни, зелёные террасы, мосты, лёгкие переходы между зданиями. Пока это были только линии, объёмы и крошечные светящиеся окна. Но я уже видела людей, которые однажды будут здесь жить. Видела пространство, воздух и движение.

Видела будущее.

Владимир положил ладонь рядом с моей на край макета.

— Ну что, главный архитектор, позволим ему двигаться?

Я улыбнулась.

— Обязательно.

За стеклянными стенами зажигались огни вечернего города.

А перед нами был другой город, который нам ещё только предстояло построить.

Вместе.

И, кажется, уже не вдвоём