Он отложил вилку и посмотрел на меня.

— Позвони Петру.

Я подняла голову.

— Сейчас?

— Сейчас, Вера. Расскажи ему всё.

— Нет.

Лицо Владимира мгновенно стало жёстким.

— Почему?

— Потому что такие вещи не говорят по телефону. Я должна смотреть ему в глаза.

Несколько секунд он молча изучал меня, словно пытался понять, не ищу ли я повод отложить неизбежное.

— Когда?

— Сегодня.

— Хорошо, — коротко ответил он. — Я закажу тебе билет на ближайший рейс.

— Я сама закажу.

Владимир чуть заметно улыбнулся.

— Вот теперь узнаю тебя.

Я улетела вечером. Дорога, которую ещё несколько дней назад я считала возвращением домой, теперь казалась дорогой в прошлое. Я смотрела в иллюминатор на плотный слой облаков и пыталась подобрать слова, но ни одно из них не звучало достаточно убедительно. Наверное, потому, что Петру уже ничего не нужно было объяснять. Нужно было только сказать.

Дверь он открыл не сразу. Увидев меня, удивился, но посторонился, пропуская в квартиру. Здесь ничего не изменилось. Те же светлые стены, безупречно расставленная мебель, мои тапки возле обувной полки. На кухонной столешнице стояла чашка, рядом лежала раскрытая книга. Жизнь продолжалась. Только меня в ней уже не было.

— Почему не предупредила? — спросил Пётр. — Я бы встретил.

— Я ненадолго.

Он посмотрел на небольшой чемодан в моей руке.

— Ты приехала за вещами?

— И за вещами тоже.

Пётр медленно закрыл дверь.

— Что случилось?

Я прошла в гостиную, но садиться не стала.

— Я хочу развестись.

Он несколько секунд смотрел на меня так, словно не понял смысла произнесённых слов.

— Что?

— Я подам на развод.

— Вера, подожди. Ты уехала несколько дней назад. Мы оба были на эмоциях. Ты получила новую работу, вокруг новые люди, впечатления… Тебе нужно успокоиться.

Я невольно улыбнулась. Он опять объяснял мне, что я чувствую и что мне нужно.

— Я совершенно спокойна, Пётр.

— Это из-за Трифонова?

— Нет.

— Он был рядом с тобой все эти дни.

— Был.

— И после этого ты говоришь, что дело не в нём?

— Владимир не разрушал наш брак. Он был разрушен задолго до моего отъезда. Просто я слишком долго боялась это признать.

Пётр прошёлся по комнате, остановился возле окна.

— Я не понимаю. Чего тебе не хватало? У тебя был дом, работа, семья. Я никогда тебя ни в чём не ограничивал.

— Ты ограничил меня мной, Пётр.

Он резко повернулся.

— Что это вообще значит?

— Это значит, что рядом с тобой я постепенно перестала быть собой. Я стала удобной женой, удобным архитектором, удобным дополнением к твоей правильной жизни. Ты оставил мне всё, кроме права хотеть большего.

— Какая бессмыслица. Если ты хотела другую работу, могла просто сказать.

— Я говорила. Много раз. Но ты не слышал. Ты считал мои мечты фантазиями, мои проекты — блажью, мою неудовлетворённость — неблагодарностью.

— И теперь ты решила всё перечеркнуть?

— Нет, Петр. Меня давно здесь нет. Я все знаю про Милу. И теперь я просто не знаю, как мне находиться рядом с тобой, — закончила я. — Это так страшно, ведь ты — мой муж. Я вижу тебя, узнаю. По запаху. По глазам. По всему узнаю. Мой. Но потом вспоминаю о том, что у тебя было с женщиной, которую теперь не могу назвать даже знакомой, не то что подругой. И между нами словно образуется настоящая пропасть. Я не могу её преодолеть. Да и сама уже не понимаю, хочу ли. Ты ушел от меня. — Поэтому я хочу уйти от тебя.

Я видела, как у него дернулась бровь, как будто от пощечины. Он долго молчал. Потом спросил почти беззвучно:

— Ты поэтому выбрала его?

— Нет. Я не выбрала его вместо тебя. Я отказалась от тебя, а выбрала себя. — Отпусти меня. У нас было много хорошего. Давай сохраним хотя бы это, чтобы однажды при встрече мы могли посмотреть друг на друга, а не прятаться и переходить на другую сторону улицы. Просто, наверное, наше время закончилось. — Отпусти.

Кажется, именно этих слов Пётр не понял окончательно. Он стоял у окна. Растерянный. Поникший. Его губы шевелились, как будто он хотел что-то сказать и не мог. Он стоял и просто смотрел.

Мы сидели еще какое-то время молча. Чертежи на столе между нами казались деталями какого-то чужого, технического мира, в то время как наш собственный мир только что перевернулся.

Слова «тогда место найдется» все еще тихо вибрировали в воздухе. Я ждала, что после них внутри заиграет оркестр или, наоборот, обрушится лавина страха. Но пришла странная, оглушительная тишина. Да, где-то на периферии сознания еще ныла привычная боль. Столько лет брака с Петром не стираются из памяти за секунду. В голове вспыхивали обрывки прошлого: его холодный взгляд, моя вечная, глупая попытка заслужить любовь, раствориться в нем, доказать, что я ценная.

Я долго думала, что моя верность может кого-то исцелить. Оказалось — нет. Я ушла не потому, что так было проще. И не потому, что Володя поманил меня за собой. Я ушла, потому что внутри больше ничего не осталось для Петра.

Я посмотрела на Владимира. Он не пытался немедленно заполнить собой эту мою внутреннюю пустоту.

Он ждал. Напряженно ждал. Вдруг он резко поднялся. Подошел к окну. Его силуэт отразился в темном стекле. Он смотрел то ли вдаль, то ли на меня в отражении. Его плечи были напряжены. На секунду между нами повисла тишина, но это была не прежняя, холодная тишина ожидания.

Воздух в комнате словно наэлектризовался, став невыносимо горячим. Всё, что я так долго и мучительно обдумывала в самолете, — прошлые обиды, измена Петра — всё это вдруг разом вылетело из головы, показавшись мелким, неважным, ненастоящим. Мои моральные устои, которые пятнадцать лет держали меня в железных тисках «правильной жены», рассыпались в прах. Зачем тратить драгоценную жизнь на оплакивание утраченного, когда прямо сейчас передо мной стоит мужчина, который ждал меня все эти долгие годы?

Владимир отвернулся от окна. Резко. Словно сорвал с себя последнее оцепенение. Сделал шаг ко мне, схватил меня за руки и одним движением поднял с дивана и впечатал в свое тело. Никакой бережности. Никаких осторожных расспросов о Петре. Это была чистая, голодная, выстраданная годами штормовая страсть.

Его ладони жёстко обхватили моё лицо. Пальцы запутались в волосах, и он, повернув мою голову, посмотрел долгим взглядом в мои глаза, пытаясь в них найти ответы на свои вопросы. Наверное, нашел, потому что тут же впился в губы требовательным, почти яростным поцелуем. Я выдохнула ему в губы, обнимая его за шею, прижимаясь так близко, что между нами невозможно было протиснуть и лист бумаги.

Мой чемодан, брошенный у двери, чертежи на столе, прошлая жизнь — всё сгорело в эту самую секунду. Остались только его горячее дыхание, его тяжёлые руки на моей талии и это бешеное, наконец-то обоюдное «хочу».

Мы целовались как сумасшедшие, которые наконец обрели друг друга после многолетней разлуки. И так же резко, как только что прижимал к себе, Владимир отстранился. Его дыхание было рваным. Он медленно осмотрел меня с головы до ног, словно всё ещё не верил, что я здесь, настоящая. А потом крепко сжал мою руку, поднял к губам и прижался к ладони. Он продолжал целовать уже мои пальцы — медленно, каждый по очереди, закрепляя свои права на меня. Я закусила нижнюю губу, стараясь дышать как можно глубже, но сердце колотилось где-то в горле. Каждое его прикосновение, каждый поцелуй, ощущение горячего дыхания на моей коже — всё это сводило с ума, мгновенно разжигая внутри пожар. И он это знал. На секунду в его глазах промелькнуло что-то похожее на растерянность, словно он пытался обуздать собственную лавину и решить, что делать дальше.

Расценив это замешательство по-своему, я сама сделала шаг вперед. Шагнула в его личное пространство, вплотную прижалась к крепкому мужскому телу и поцеловала его.

Владимир не заставил себя долго ждать. Его руки мгновенно обвили мою талию, легко приподнимая над полом, так, чтобы я могла обхватить его бедра ногами. Я почувствовала, как его пальцы медленно скользнули вверх по позвоночнику, забираясь под ткань рубашки. Шершавые ладони коснулись обнаженной спины, и я крупно вздрогнула от этого контраста.