Пётр поправил мне одеяло, привычно поцеловал в лоб и уехал на дачу один — родители ведь ждали. Дверь захлопнулась. Я осталась в абсолютной тишине, в пустой квартире. Горло горело, каждый глоток отзывался острой болью, голова была тяжёлой.

Чтобы отвлечься от болезни и привычно вернуть миру порядок, я принялась за уборку. Пётр, как обычно, уезжая, оставил после себя лёгкий хаос. Я начала собирать в стирку салфетки, скатерть с праздничного стола, разбросанные вещи. Подняла его вчерашнюю рубашку — ту самую, дорогую, из итальянского хлопка, в которой он блистал вчера, а до этого — на своём празднике. Рубашка комком лежала на кресле. Я взяла её в руки. Хлопок был мягким, как будто хранил тепло Петра. Прежде чем отнести её в стирку, я решила расправить рукава. Тут взгляд зацепился за планку. Двух верхних пуговиц не было. Я поднесла ткань ближе к глазам. Пуговицы не просто отвалились — они были вырваны с корнем, как говорят, «с мясом». Тонкие нити основы лопнули, оставив на месте швов рваные, разлохмаченные дыры с торчащими нитками-капиллярами.

«На самом мясе», — вспыхнуло в голове детское, давно забытое выражение. Так в пятом классе строгая учительница называла дыры в тетради, когда я пыталась стиральной резинкой аккуратно соскоблить случайную двойку, но стирала красивую глянцевую бумагу до дыр. До самого мяса страницы. Оставляя балерину из пятёрки одиноко стоять среди капилляров чернил.

Инженер во мне уже раскладывал факты по полочкам. Первой реакцией был панический поиск «приличного» ответа. Почему пуговицы так вырваны? Мой мозг отличницы требовал, чтобы мир оставался идеальным. Мы же не разговаривали с Петром со вчерашнего вечера! «Хулиганы? В подворотне кто-то напал? Зацепился за гвоздь, когда помогал отцу в гараже или маме у машины?» — я судорожно цеплялась за эти спасительные соломинки. «Или на Милу напали? Да, точно! Петя ведь пошёл её провожать. На неё напали в тёмном переулке, Петя защищал её, завязалась драка. Он герой. Он просто не хотел меня пугать, поэтому промолчал ночью».

Эта мысль принесла короткое, секундное облегчение. Мир снова стал правильным. Муж — рыцарь, подруга — спасённая жертва. Но инженерное мышление безжалостно заставило меня посмотреть на факты. Я опустила пальцы на ткань. Подушечка большого пальца коснулась рваной бахромы. Факты начали выстраиваться в безупречную формулу. Пуговицы вырваны по направлению «от себя» и «вниз». Верхние пуговицы. Так не цепляются за заборы или гвозди. Ткань вырвана с корнем, с мясом, там, где воротник душил от торопливости или страсти.

Я медленно, замирая от отвращения к собственному действию, поднесла воротник к лицу. Пахло дорогим парфюмом Петра, порошком… и едва уловимым, сладковато-пудровым ароматом духов Милы. Точно таких же, какими Мила благоухала вчера за столом, хваля торт «Три шоколада». Моя феноменальная память, которую я так ценила на работе, превратилась во врага. В голове в режиме покадровой перемотки прокрутился вчерашний вечер. Вот Пётр передаёт Миле салфетку, и их пальцы соприкасаются чуть дольше обычного. Вот Мила смеётся над его глупой шуткой про аспирантов — слишком громко, закинув голову. Вот Пётр вызывается отвезти родителей, а Милу — «по пути» проводить до двери, ведь «уже поздно». Пазл, который я слепо отказывалась видеть, сложился сам за одну секунду с сухим щелчком.

Я стояла посреди гостиной, сжимая в кулаке испорченную рубашку. Горло сковала сухая, удушливая боль. Если это измена, то мой идеальный, выпестованный, глянцевый брак — фальшивка. На моей безупречной жизни взрослой, успешной женщины прямо сейчас кто-то поставил огромную, жирную, грязную двойку.

Её увидят все: свекровь, коллеги, соседи. Все узнают, что я — неудачница. Что меня списали. Не я сама… Меня… На сорок первое место. Я заметалась с этой рубашкой Петра, не зная, что делать. Первый инстинкт из детства — исправить. Замести следы. Срочно найти в коробке похожие пуговицы, пришить их, застирать рваные края.

Все узнают, что я — неудачница. Что меня списали. Не я сама… Меня… На сорок первое место.

Я заметалась с этой рубашкой Петра, не зная, что делать. Первый инстинкт из детства — исправить. Замести следы. Срочно найти в коробке похожие пуговицы, пришить их, застирать рваные края. Послюнявить резинку, потереть бумагу, сделать вид, что ничего не было. Спрятать позор.

Я ничего не ответила Петру. Внутри что-то тихо, мелко подрагивало. Пальцы судорожно сжали корпус телефона. Захотелось с размаху запустить им в стену, разбить вдребезги этот светящийся экран с его лицемерным «дорогая».

Я заставила себя разжать пальцы и бережно отложила телефон обратно на тумбочку. Нельзя. Нужен.

Под ногами лежала его скомканная рубашка. Я наступила на неё всей ступнёй и резко, с силой повернула стопу, вдавливая ткань в паркет и размазывая по полу.

Глубоко вздохнула. Дыхание отозвалось резью в воспалённом горле. Ярость ушла, оставив после себя холодную, звенящую пустоту. Я наклонилась, подняла растоптанную рубашку Петра и аккуратно, расправляя каждую складку, стряхнула с неё пыль.

Ткань на месте вырванных пуговиц всё так же топорщилась уродливой бахромой. Мне показалось, что я чувствую холодный воздух, проникающий сквозь эту узкую прореху.

Я не брошу её здесь. И не выкину.

Отнесла рубашку в спальню, открыла свой шкаф и спрятала её на самую верхнюю полку, за коробки с зимней обувью.

Пётр никогда не заглядывал в мою половину шкафа, а тем более туда.

Это была моя первая официальная улика. Мой личный черновик, в котором была допущена фатальная ошибка. Теперь мне нужны были факты.

Обвинения не строятся на догадках, им требуются твёрдые константы.

Я вернулась к тумбочке и снова взяла телефон. На экране всё ещё было его СМС: «Мама передаёт привет».

Я открыла приложение банка — у нас был семейный доступ к некоторым счетам и общая подписка на такси. Мои пальцы быстро заскользили по экрану. Память тут же подбрасывала даты за последний месяц.

12 сентября — Пётр сказал, что до полуночи оставался в библиотеке университета, вычитывал автореферат.

Я открыла приложение такси и историю поездок.

В 23:40 он вызывал такси бизнес-класса.

Адрес подачи — не университет.

Адрес назначения — улица Космонавтов, дом 12.

Дом, где жила Мила.

18 сентября — «срочное заседание кафедры».

И снова в приложении банка высветилось списание: покупка в цветочном бутике на Арбате. В тот день он пришёл домой с пустыми руками, сказав, что они скидывались на юбилей профессору.

Но профессор праздновал юбилей в октябре…

Формула его лжи выстраивалась идеально. Без единой погрешности.

Всё сошлось с пугающей точностью, и у меня больше не оставалось возможности сказать себе, что я всё придумала.

Я открыла диалог с Петром. Подушечка пальца замерла над экраном. На секунду закралось привычное желание написать что-то заботливое, длинное, сглаживающее углы.

Но я сдержалась.

Набрала одно слово: «Лечусь». Нажала «отправить». Идеально сухо. Лаконично.

Но формула была не завершена.

Мне требовался ещё один маркер, и я открыла соцсети Милы.

Мой мозг работал как поисковый робот.

Я лениво пролистывала её безупречную, яркую ленту, пока не наткнулась на недавнее фото из кофейни.

На переднем плане — чашка рафа с корицей. На заднем, чуть размытом плане — мужская рука, небрежно лежащая на краю стола. Из-под манжеты выглядывал тяжёлый хронограф швейцарских часов. Tissot с характерной царапиной на стальном безеле возле цифры «4». Эту царапину Пётр оставил три месяца назад, когда мы собирали стеллаж в его новом кабинете на кафедре.

Пазл сошёлся с сухим, щёлкающим звуком.

В этот момент телефон ожил в руке, заставив меня вздрогнуть.

На экране высветилось: «Мила».

Я сделала глубокий вдох. Воспалённое горло обожгло огнём.

— Да, Мила.

Мой голос прозвучал как сиплый, чужой хрип.