Мой дом был крепостью, надежной и святой, Я засыпала в нем, не ведая тревог. Теперь он полон леденящей пустотой, И каждый шаг мой на осколки боли лег.

Мой дом был крепостью... Какой в том прок, Коль изнутри стена предательством пробита? И эта ложь — жестокости урок — Всё разметала, и любовь забыта.

Случайный взгляд. Короткий вспыхнул свет. И мелкий штрих чужого силуэта Принёс один безжалостный ответ, Навек лишив наивного секрета.

Ты говорил, что «это не твой вкус», И отводил глаза легко и мимо. Но правды нестерпимо тяжкий груз Вдруг сделал всё вокруг невыносимым.

Куда теперь бежать? Где укрываться мне, Коль замок рухнул изнутри, без боя? Я вижу только пепел на стене И пыль разрушенной мечты — в три слоя.

Я всегда была хорошей девочкой. Так думали мои родители. Да и я сама тоже. Пока однажды не получила двойку по математике. В красивой глянцевой тетради.

У всех были обычные тетради в клеточку, с красноватой полоской полей. А мне бабушка летом привезла в подарок три необыкновенные тетради. Их листы были гладкими, как шёлк. Даже клеточки казались чуть крупнее. И вот почти посередине одной из них красовалась огромная двойка. Размером в четыре клетки.

Чтобы вы понимали — это была моя первая двойка. Я даже не знала, что такое четвёрка.

У меня была феноменальная память. Достаточно было один раз прочитать текст, и я запоминала его почти дословно. В классе считали, что я зубрилка. На самом деле это было совсем не так.

И среди множества красных пятёрок, похожих на печатную букву «б», сегодня вызывающе стояла одна-единственная двойка.

Первая мысль — выбросить тетрадь. Жалко.

Вторая показалась гораздо лучше: исправить двойку на пятёрку. Если спереди добавить хвостик, сзади убрать другой, сверху нарисовать палочку и ещё один хвостик, то очень даже неплохо получается цифра пять.

План был почти идеальным. Кроме одного. Бумаги.

Глянцевые листы не прощали исправлений.

Резинка, которую я, конечно же, послюнявила, честно выполнила свою работу и протёрла страницу почти до дыр. Пятёрку на месте двойки я всё-таки нарисовала.

Она была похожа скорее на балерину, стоящую посреди голубой лужи с воронкой в самом центре.

Родители моей учёбой никогда особенно не интересовались. Они знали одно: я отличница. И этого было достаточно.

Но математичка, Клавдия Петровна, почему-то не оценила моего художественного таланта и вызвала родителей в школу.

Так в пятом классе я впервые узнала, что, оказывается, не всегда была хорошей девочкой. Эта история осталась со мной на всю жизнь.

Знаете, когда на рынке покупаешь кусок мяса, а прямо на нём стоит синий ветеринарный штамп? Не на упаковке — на самом мясе. Его невозможно отмыть. Чтобы приготовить мясо, приходится просто вырезать этот кусок и выбросить.

Вот так и на мне тогда словно поставили штамп — «плохая девочка».

И с тех пор мне казалось, что избавиться от него можно только одним способом — вырезать вместе с частью себя.

Нет, внешне это никак не проявлялось. Я не красилась вызывающе. Не носила ультракороткие юбки, в которых невозможно завязать шнурки на ботинках, если нагнуться. Я не ругалась матом. Не хамила окружающим. Закончила школу с отличием. Поступила в технический вуз, выбрав строительную специальность.

Но подсознательно «плохая девочка» оставалась во мне.

И я понимала: в исключительных случаях она сотрёт всё, с чем не сможет смириться.

И сделает всё необходимое для себя.

Здесь и сейчас.

Но только в исключительных случаях.

Ещё в детском саду я любила возиться в песочнице. Не пекла куличики, пересыпая песок из ведёрка в формочки, как остальные дети. Нет. Я строила. Подземные переходы. Крепости. Дома. Вокруг — клумбы, деревья. В этой песочнице рождались города.

А когда мы выезжали к морю, моим главным увлечением становилось строительство замков из песка. Берёшь влажный песок, и он медленно стекает между пальцами тяжёлыми каплями. Они ложатся одна на другую, постепенно превращаясь в башни, стены и арки. И вот уже перед тобой возникает сказочный морской дворец, а ты ощущаешь себя творцом целого мира.

Наверное, именно тогда и началась моя профессия. Хотя до института было ещё очень далеко.

В университет я поступила легко. Об учёбе вообще не думала — мне всё давалось само собой. Я и здесь была отличницей. Достаточно сказать, что по сопромату на младших курсах у меня был высший балл — сто из ста. Я единственная в группе получила тогда автомат.

Я училась на четвёртом курсе, когда к нам в университет пришёл новый преподаватель — Пётр Игоревич Луговой.

Как сейчас помню: он вошёл в аудиторию, снял безукоризненно сидевшее на нём твидовое пальто, повесил его на спинку стула и поставил на стол безупречный кожаный портфель. Опытным, проницательным взглядом он окинул ряды парт и наши сосредоточенные, уставшие от бесконечного черчения лица…

Приближалась сессия.

И зима. Пасмурно. Серо. Я выглянула из окна. Полный штиль. Ветки деревьев застыли, словно хрустальные. Я вышла на улицу и, едва перешагнув порог, замерла, уловив кожей ту самую звенящую, абсолютную тишину, в которой задыхается город за мгновение до зимы. Воздух пах безупречной чистотой и озоном. Он был настолько плотным и ледяным, что каждый вдох обжигал лёгкие.

Невольно думалось: обернётся ли эта глухая сырость мягкими пушистыми хлопьями или вопьётся в щёки колючей крупой?

Холодно. Морозит. Я, поёжившись, плотнее укуталась в шарф. Небо над головой налилось тяжёлым свинцом и повисло так низко, словно готово было рухнуть. Застывшие ветви деревьев не шевелились, будто затаив дыхание в ожидании первых, ещё невидимых глазу снежинок.

Подъехало такси. Сегодня была последняя консультация перед зачётом. С собой — тубус с чертежами. В такую погоду я не захотела трястись в переполненном общественном транспорте. Всё сомнут — и меня, и мои чертежи.

Консультация затягивалась. В аудитории пахло подсохшей гуашью, калькой и хмурым осенним днём. За огромными окнами института начал падать первый тяжёлый мокрый снег.

Мои одногруппники, получив свои порции правок, уныло упаковывали подрамники. Я ждала до последнего и подошла к столу Петра Игоревича, когда мы остались одни.

С лёгким стуком развернула перед ним рулон ватмана, на котором был вычерчен проект выставочного павильона — моя гордость. Огромный парящий стеклянный объём с плоской кровлей, консольно нависающий над обрывом. Модно, дерзко, футуристично.

Пётр Игоревич откинулся на спинку стула. Он не стал смотреть на красивый фасад. Его взгляд сразу переместился на конструктивный разрез. Он долго молчал, постукивая карандашом по краю стола, а потом поднял на меня свои проницательные глаза.

— Красиво, Вера Васильевна, — тихо произнёс он.

От этого официального обращения по имени и отчеству у меня перехватило дыхание.

— Но скажите мне, за счёт чего держится этот тридцатиметровый вылет? На честном слове автора?

— Почему на честном слове? — Я слегка улыбнулась, опёрлась ладонями о край стола и чуть наклонилась к нему.

— Какой у вас балл по сопромату?

Я сглотнула. Тут же мелькнула мысль: вдруг и правда где-то накосячила?

— Там заложена монолитная железобетонная плита. Она работает как жёсткая консоль.

И только потом сообразила, что он спрашивал не о плите.

— Сто из ста, — добавила я. — Высший балл. Зачёт автоматом.

— Ну-ну. Автомат… — едва заметно улыбнулся он.

Пётр Игоревич снова посмотрел на чертёж.

— Жёсткая консоль? — переспросил он уже с заметной усмешкой.

В его глазах блеснул профессиональный азарт. Радость от собственной правоты мгновенно испарилась, сменившись жгучим непониманием. Он взял карандаш и мягким, но точным движением очертил на моём чертеже зону стыка павильона с опорной скалой.