— Тогда участвуй. Я разве запрещаю?

— Я прихожу с работы в семь. Потом готовлю ужин, занимаюсь домом. Когда мне участвовать?

— Можно найти время.

— Ты работаешь над докторской каждый вечер и все выходные.

Он вернулся к столу.

— Докторская не пишется сама.

Он даже не повернулся ко мне.

— А моя жизнь, значит, должна как-нибудь устроиться сама?

Пётр замолчал. Я сразу пожалела о сказанном.

— Прости.

— Нет, продолжай. Получается, я виноват в том, что ты не реализовалась?

— Я не говорю, что ты виноват.

День защиты тянулся как в тумане, наполненном чужой суетой и звенящим нервным напряжением. Родители Петра вели себя так, будто на кону стояла судьба династии: Игорь Владимирович то и дело поправлял идеальный узел галстука, а Елена Павловна то пила успокоительное, то сокрушалась, что оппоненты из других вузов настроены излишне скептически.

Сам Пётр бледнел, механически перелистывал распечатанный доклад и срывался на меня из-за любой мелочи — не того тона рубашки или забытых дома запасных ручек.

На него это было совершенно не похоже. Я понимала его волнение и, конечно, винила себя за то, что подала не те запонки или не ту рубашку. Или не взяла запасные ручки. Потом я честно улыбалась, подавала воду и кивала в нужных местах, но внутри меня жила странная, холодная отстранённость.

С одной стороны, я была безмерно рада, что мечта Петра сбылась.

После защиты прошло около двух недель. Жизнь постепенно возвращалась в привычное русло. По крайней мере, так казалось со стороны. Пётр с головой ушёл в новые обязанности. Теперь его почти каждый день приглашали на заседания учёного совета, просили выступить перед аспирантами, звонили из других вузов. Телефон не умолкал. На столе постоянно лежали приглашения, статьи, письма.

Елена Павловна говорила с гордостью: — Вот теперь начинается настоящая жизнь доктора наук.

Я молча улыбалась. Через несколько дней у меня был день рождения. Мне вдруг очень захотелось, чтобы этот вечер оказался спокойным. Без официоза, без бесконечных разговоров о защите, без тостов за научную школу Луговых.

Просто семейный ужин. Я сама составила меню. С утра съездила в кондитерскую. — Мне, пожалуйста, «Три шоколада».

Продавец улыбнулась и начала оформлять заказ. Я тоже улыбнулась в ответ. Когда-то именно этот торт я впервые принесла в дом Луговых. Тогда мне казалось, что впереди у нас целая жизнь. Я поймала себя на мысли, что помню тот день до мелочей. Белую коробку. Запах шоколада. Своё волнение. И собственное счастье.

Дом я украсила сама. Не потому, что любила показную красоту. Просто хотелось, чтобы было уютно. Эту квартиру мы получили почти сразу после свадьбы. Вернее, получили стены. Всё остальное рождалось постепенно. Каждая перегородка, каждая ниша, каждая линия света были придуманы мной. Я часами выбирала фактуру дерева, оттенок штукатурки, рисунок камня. Мне хотелось, чтобы дом не выглядел дорогим. Хотелось, чтобы в нём было хорошо жить.

К вечеру начали собираться гости. Первыми приехали родители Петра. Следом появилась Мила с большим букетом белых лилий.

Она остановилась посреди гостиной и медленно огляделась.

— Верка… — тихо сказала она. — Как же красиво…

Она подошла к окну. Провела рукой по деревянной панели. Посмотрела на лестницу.

— Это ведь всё ты придумала?

Я кивнула.

— Потрясающе… Отсюда совсем не хочется уходить.

Мне стало неожиданно тепло. Наверное, это были первые слова за долгое время, сказанные именно обо мне.

— Конечно, красиво, — спокойно произнесла Елена Павловна, снимая перчатки. — Но главное украшение дома — это кабинет Пети. Покажи его Миле.

Пётр охотно распахнул дверь. Они ушли. Я задержалась на кухне, раскладывая закуски. Через несколько минут услышала голос Милы: — Ой… Потом смех.

Когда я вошла, она стояла возле большого рабочего стола. На полях распечатанной статьи карандашом были сделаны аккуратные пометки. Мила улыбнулась.

— Надо же… Я и забыла.

Все посмотрели на неё.

— Это мои записи. Помнишь, Петь? Ты принёс статью на кафедру, просил посмотреть. Мы тогда полдня спорили над одной схемой.

Пётр улыбнулся.

— Точно… Было дело.

Он произнёс это легко, совершенно естественно. Так, словно речь шла о чём-то обычном. Я ничего не сказала. Только почему-то впервые внимательно посмотрела на этот стол. На карандаш. На исписанные поля. На кресло возле окна. Я вдруг поняла, что никогда здесь не сидела.

За столом уже разливали шампанское. Поднялись бокалы.

— За Верочку!

Посыпались пожелания. Здоровья. Счастья. Любви. Успехов.

И почти сразу Игорь Владимирович улыбнулся сыну.

— А теперь, Петя, расскажи-ка, как тебя приглашают в столицу.

Пётр засмеялся. Разговор мгновенно сменил направление. Через несколько минут уже обсуждали будущие конференции, публикации, новых аспирантов, зарубежные журналы.

Я подала чай, разрезала торт.

— «Три шоколада», — сказала Мила. — Обожаю его.

Елена Павловна попробовала маленький кусочек. Помолчала.

— Опять «Три шоколада»?

Она сказала это без раздражения. Буднично. Как говорят о погоде. Но почему-то именно в этот момент мне вспомнился тот день, когда я впервые принесла этот торт в их дом. Тогда Елена Павловна улыбалась, а Петя весь вечер держал меня за руку и называл своей главной опорой. Теперь торт стал привычкой, а моя опора больше не требовалась.

— Петя, кстати, звонил сегодня Николай Сергеевич… — тут же продолжила Елена Павловна. — Просил передать, что статья произвела большое впечатление.

Все опять начали обсуждать события недели, докторскую Петра, звонки и письма ему. Вечер закончился неожиданно быстро. Гости начали собираться. Пётр помог матери надеть пальто. Потом взял ключи от машины.

— Я быстро отвезу родителей и Милу. Не жди меня: наверное, поздно получится.

Он легко коснулся губами моего виска. — Спасибо за прекрасный вечер.

Дверь закрылась. В квартире сразу стало очень тихо.

На столе остались недопитые бокалы. Тарелки. Салфетки. Крошки от основы торта.

Я медленно собрала посуду. Включила посудомоечную машину — она привычно и глухо зашумела, заполняя пустоту кухни. Потом вернулась в гостиную и огляделась. Здесь каждая линия была придумана мной. Каждый угол. Каждый светильник. Каждая полка.

Пётр вернулся поздно. Я ждала его. Но когда он вошёл в спальню, сама не зная почему, притворилась спящей.

Он тихо разделся и лёг рядом. Я вся напряглась, стараясь дышать медленно и глубоко. Сплю. Раньше после позднего возвращения он всегда целовал меня и будил своими поцелуями. Мы долго и трепетно любили друг друга. Сегодня Пётр просто отвернулся, натянул одеяло до плеч и затих. Через несколько минут он уже спал, размеренно посапывая.

Назавтра мы собирались на дачу к его родителям. Ехать не хотелось. «Притвориться заболевшей, что ли? — подумала я, глядя в потолок. — Если просто откажусь, свекровь обидится. Да, скажу, что заболела».

Сквозь плотные шторы пробивался тусклый свет уличных фонарей. Под окном поднялся ветер, ветка берёзы мелко постукивала по карнизу. Листва уже облетала. Впереди была долгая, холодная осень. Пошёл мелкий дождь, его шуршание смешалось со стуком ветки.

Я ворочалась, не в силах уснуть. Мысли тягучим, липким клубком обволакивали сознание. Когда моя жизнь, когда-то такая яркая, превратилась в эту рутину? В какой момент я потерялась и сползла на второе… нет, на сорок первое место в жизни Петра, его родителей, да и своей собственной?

Ветер за окном усиливался. Дождь уже вовсю барабанил по карнизу, отстукивая свою азбуку Морзе. Но ответов не было ни у меня, ни у дождя. Под этот глухой, монотонный шум я наконец забылась сном. Как говорят, накаркала. Утром я проснулась с тяжёлой ангиной. Сглотнуть было невозможно, голос превратился в сиплый хрип.