Мужчины дружно рассмеялись. Завязался неспешный, полушутливый разговор.

Они спорили о недавней публикации в научном журнале, плавно переходя на обсуждение качества здешней колодезной воды и рецепта маринованных огурцов.

Меня никто не допрашивал, но Елена Павловна то и дело вовлекала меня в беседу короткими вопросами, заставляя чувствовать себя не экзаменуемой студенткой, а желанным гостем.

Аромат укропа, чеснока и нагретой солнцем деревянной веранды смешивался с тихим звоном ложек и шумом ветра в кронах старых яблонь.

Напряжение, которое я чувствовала в кухонной суматохе, окончательно растаяло.

Игорь Владимирович спрашивал о Делфте, о программе и будущей работе над проектом.

Елена Павловна интересовалась совсем другим: где я буду жить, далеко ли общежитие от университета, кто встретит меня в аэропорту и как родители относятся к моему отъезду.

— Они, конечно, волнуются, — ответила я. — Это естественно. Два года — большой срок.— Я буду приезжать.

— Обязательно приезжайте, — сразу сказала она. — И к нам тоже. На зимних каникулах мы обычно бываем здесь. Правда, Игорь?

— Теперь — обязательно, — подтвердил он.

Когда с обедом было покончено, Елена Павловна убрала супник и принесла большой фарфоровый чайник.

Пётр Игоревич молча налил мне чай.

— Сахар? — спросила Елена Павловна.

— Вера пьёт без сахара, — ответил он раньше меня.

На несколько секунд за столом стало тихо. Игорь Владимирович посмотрел на сына поверх очков. Елена Павловна перевела взгляд с него на меня, и в её глазах появилась едва заметная улыбка.

— Значит, без сахара, — произнесла она и подвинула ко мне чашку.

Я почувствовала, как к щекам приливает тепло, и поспешно взяла чашку. Она оказалась обжигающе горячей, и я едва не выпустила её. Пётр Игоревич тут же забрал чашку из моих рук и поставил на блюдце.

— Ты молчишь, Вера, — тихо произнёс Пётр Игоревич, не переводя взгляда с тёмного шоссе. — На тебя это не похоже. Тебя что-то расстроило? Что-то не понравилось у родителей? Обычно, ты всегда со мной заводишь речь об архитектуре и тебя невозможно остановить.

Я повернула голову. Его профиль в полумраке казался высеченным из камня. Таким же спокойным и сдержанным, как и весь дом Луговых.

Он всегда держал дистанцию, как и подобает преподавателю, но сейчас его голос звучал мягче обычного.

— Нет, что Вы, Петр Игоревич. Все было прекрасно. У Вас замечательные родители. Я просто думаю о кирпичном экспрессионизме, т.е. здании в котором буду учиться — попыталась пошутить я, но голос дрогнул. — И о том, что проект, который вы помогли мне защитить, теперь забросит меня на два года в чужую страну. Мне… немного страшно.

Пётр Игоревич плавно затормозил у обочины, где ветви старых яблонь образовали над машиной плотный тёмный навес.

Фары погасли. В салоне остался лишь мягкий янтарный свет приборной панели.

Он повернулся ко мне.

— Тебе не должно быть страшно, — его взгляд был непривычно долгим и серьёзным. — Тот грант — это полностью твоя заслуга. Ты чертовски талантлива, Вера. Делфт получит блестящего архитектора. А я… я лишаюсь лучшего студента. Хотя так и так ты уже завершила обучение. Но я лишаюсь лучшего собеседника по архитектуре и не только.

Он замолчал, словно взвешивая каждое слово, как привык делать в своей семье, где бурные эмоции считались дурным тоном. Но его рука, лежавшая на руле, едва заметно сжалась.

— Эти два года пройдут быстро, — продолжил он, и в его голосе проступила странная, несвойственная ему глухая нота.

— Для тебя это будет взлёт. А для меня… просто двадцать четыре месяца ожидания. Я буду следить за каждым твоим шагом в науке. И за тем, чтобы ты не забывала присылать мне свои эскизы.

— Только эскизы? — восторженность, которую я так долго прятала за академическими разговорами, прорвалась наружу.

Я смотрела на него, ловя каждое движение его губ.

Он вздохнул. Впервые за всё время нашего знакомства исчезла его привычная сдержанность.

— Вера… Ты же всё понимаешь.

Он потянулся ко мне — медленно, давая мне возможность отстраниться. Его пальцы коснулись моей щеки, они были прохладными и удивительно нежными. На мгновение он замер, глядя мне в глаза, словно нарушал главное правило своей жизни. А затем наклонился и поцеловал меня.

Это не было случайным прикосновением. Поцелуй вышел глубоким, долгим, полным той сдерживаемой силы, которую он подавлял в себе все эти месяцы работы над проектом.

Из моей груди вырвался тихий вздох, и я ответила ему сразу же, подавшись вперёд, запуская пальцы в рукав его пиджака, стирая между нами все условности, разницу в возрасте и статус «доцент — студентка».

Когда он неохотно отстранился, его дыхание было неровным.

Он не убрал руку с моего лица, большим пальцем медленно очерчивая контур моих губ.

— Я не должен был этого делать до твоего отъезда, — негромко сказал он. — Но отпустить тебя, так и не поддавшись этому безумию, я тоже не мог.

Он мягко улыбнулся, и в этой улыбке уже не было прежней отстраненности — только теплота.

Пётр Игоревич завёл мотор, и фары снова разрезали августовскую темноту.

— В какой время у тебя вылет? — спросил он, уверенно переключая передачу.

— В четверг, в одиннадцать утра, — прошептала я, всё еще не веря в происходящее.

— Отлично. Я заеду за тобой в семь. Вещей много? Впрочем, неважно, поместятся. Я сам провожу тебя в аэропорт, Вера. И эти два года мы начнем отсчитывать вместе, прямо в аэропорту.

Он сказал это так просто, словно уже всё решил. И за себя. И за меня.

Я смотрела на его руки, уверенно лежавшие на руле, на знакомый профиль, освещённый светом редких фонарей, и никак не могла привыкнуть к тому, что теперь всё изменилось.

Он больше не был только моим преподавателем. Но кем он теперь был для меня, я ещё не знала.

Мы подъехали к моему дому.

Пётр Игоревич заглушил мотор, но не торопился выходить. Несколько секунд мы сидели молча.

— Значит, в четверг, — сказал он.

— В четверг.

Он повернулся ко мне. Мне показалось, что сейчас он снова меня поцелует. Я ждала этого. Наверное, слишком явно, потому что в его глазах мелькнула улыбка.

Он протянул руку и медленно убрал прядь волос с моего лица.

Его пальцы легко коснулись виска, задержались у щеки.

От этого почти невесомого прикосновения у меня перехватило дыхание.

— Иди, — тихо сказал он. — Тебе нужно выспаться.

Но руки не убрал.

— А вам?

— А мне теперь всё равно не уснуть.

Я улыбнулась.

— Почему?

— Ты прекрасно знаешь почему.

Оставшиеся дни прошли в каком-то странном, почти нереальном состоянии. Я собирала документы, несколько раз проверяла билеты, перекладывала вещи из одного чемодана в другой, снова доставала их и складывала заново.

Мама ходила за мной по комнате и спрашивала, не забыла ли я лекарства, тёплую кофту, зарядное устройство, копии документов.

Я отвечала, что всё взяла. А сама думала только о четверге. О семи утра. О том, что Пётр приедет. Он звонил мне каждый вечер. Ненадолго.

Сначала спрашивал о документах и багаже, потом — ела ли я, выспалась ли, не волнуюсь ли. Но ни разу не сказал о том вечере. И всё же теперь в его голосе было что-то другое. Теплота, которую я раньше только угадывала.

В среду он позвонил позже обычного.

— Всё готово?

— Почти.

— Вера.

— Да?

— Не бери лишнего. Там всё можно купить.

— Я знаю.

— И постарайся сегодня лечь пораньше.

— Хорошо.

Он помолчал.

— Я приеду без опозданий.

— Я знаю.

Мне хотелось, чтобы он сказал что-нибудь ещё. И, кажется, он тоже не хотел заканчивать разговор.

— До завтра, — наконец произнёс он.

— До завтра, Пётр.

После короткой паузы он ответил: