Люди годами собирали портфолио, зубрили языки и рвали жилы, чтобы просто получить шанс отправить туда свои работы.

Моё портфолио уже выдержало первый, самый строгий этап отбора, и теперь в Нидерландах я должна была лично доказать, что этот проект достоин главного гранта.

Я знала одно.

Делфт был моей мечтой.

Он должен был научить меня мыслить без границ.

Но здесь я оставляла человека, благодаря которому эта мечта вообще стала возможной.

В аэропорт меня никто не провожал. С родителями мы ещё дома решили: прилечу, обустроюсь на новом месте и сразу отпишусь. Милка торчала на парах. Да и мне, если честно, не особо хотелось, чтобы она ехала со мной.

Что-то внутри мешало до конца принять её искренний порыв, хотя причину я и сама себе объяснить не могла. Во всяком случае, в тот момент мне так казалось.

Накануне Пётр Игоревич разыскал меня прямо посреди семинара. Вызвал в коридор, строго попросил сразу сообщить ему о результатах. Мы попрощались. Он долго и молча смотрел на меня, словно не решаясь сказать что-то. Но так и ушёл, оставив повисшую в воздухе недосказанность.

Поэтому улетала я в полном одиночестве.

В Амстердам самолёт сел утром.

Огромный аэропорт Схипхол встретил меня гулом сотен голосов и глухим рёвом двигателей, долетавшим с улицы через панорамные окна.

Масштабно. Но при этом — ни капли суеты.

Меня поразило, насколько всё здесь продумано: несмотря на колоссальные размеры терминала, я ни разу не почувствовала себя потерянной. Я просто шла по чётким жёлтым указателям. Буквально в паре шагов от кофейных стоек залы прилёта переходили в эскалаторы, ведущие вниз. Несколько секунд — и я уже стою на перроне железнодорожной станции. Удобно.

И лишь когда в голове окончательно уложилась мысль о том, что этот перрон находится на самом дне бывшего озера, намного ниже уровня моря, до меня наконец-то дошло: «Обалдеть. Я в Нидерландах!»

Я поднялась на второй этаж двухэтажного вагона и сразу прилипла к стеклу. До отправления оставалось всего несколько минут. Внизу, на платформе, люди спокойно заходили внутрь. Никто не бежал, не толкался, не пытался проскочить в последнюю секунду. Всё происходило удивительно размеренно, словно этот состав ни при каких обстоятельствах не мог уйти без своего пассажира. Двери мягко закрылись, и мы бесшумно тронулись.

Я не отрывала взгляда от окна. За стеклом один за другим проплывали зелёные луга — таких сочных, неоновых красок я, кажется, никогда раньше не видела. И вдруг поймала себя на странной мысли: ни одного забора. Совсем.

Пастбища плавно переходили одно в другое, разделённые лишь узкими серебристыми лентами каналов. Они ровными линиями расчерчивали землю, будто кто-то когда-то развёл её по огромной линейке. Иногда возле самой воды неподвижно застывали белые овцы — такие же безмятежные, как и всё вокруг. Чуть дальше над полями медленно вращались крылья старых ветряных мельниц. Настоящих, не из путеводителей. Они вписывались в этот пейзаж так же естественно, как деревья или облака.

Скорость росла.

Вскоре за окном начали появляться бесконечные стеклянные теплицы. Сначала одна, за ней вторая, а затем — десятки, сотни. Они тянулись до самого горизонта и под весенним солнцем мерцали так, словно впереди вырос футуристический город из стекла. Я подумала, наверное отсюда по всему миру разлетаются миллионы цветов. И почему-то улыбнулась.

На электронном табло под потолком вагона одна за другой загорались знакомые надписи: Лейден, Гаага… Я читала эти названия почти с восторгом.

Совсем недавно эти города существовали для меня только на страницах книг и архитектурных журналов, а теперь поезд обыденно проносился сквозь них, пока я просто сидела у окна и ехала навстречу неизвестности. Сорок минут пути пролетели так быстро, будто прошло всего несколько мгновений.

Состав плавно остановился. На табло загорелось: Delft. Я вышла на перрон и замерла.

Прохладный весенний воздух здесь был совсем другим: свежим, влажным, наполненным запахами молодой листвы, воды из каналов и чем-то ещё, совершенно незнакомым. Наверное, именно так пахло начало новой жизни. Я поправила ремень сумки. До защиты оставалось совсем немного. И впервые в жизни мне казалось, что от следующих нескольких часов зависит всё моё будущее

На площади у вокзала нас уже ждал небольшой автобус с эмблемой университета на лобовом стекле. Кроме меня в салоне оказалось ещё несколько участников — такие же молодые, притихшие и настороженные, как и я. Кто-то сразу уткнулся в телефон, кто-то судорожно перелистывал распечатки на коленях, а я снова прильнула к окну. До кампуса мы доехали за считаные минуты. И здесь у меня перехватило дыхание.

Передо мной возвышалось огромное здание из тёмно-красного кирпича — знаменитый факультет архитектуры Bouwkunde, фотографии которого я знала наизусть. Но ни один снимок в интернете не передавал его истинного масштаба. Снаружи корпус напоминал старинный, почти неприступный замок. Однако за колоссальными стеклянными проёмами угадывался совершенно иной мир: залитые светом атриумы, парящие переходы и те самые дерзкие оранжевые конструкции.

Я помнила, что после разрушительного пожара факультет переехал в этот корпус и полностью изменился внутри. Но одно дело — читать об этом, и совсем другое — стоять сейчас здесь...

Как будущий архитектор я потеряла дар речи. Вокруг непрерывным, звенящим потоком проносились велосипеды. Студенты — многие налегке, в расстёгнутых куртках вопреки прохладе — подкатывали к самым дверям, ловко соскакивали на ходу, перекликались, смеялись и мгновенно исчезали внутри.

Никто из них не обращал внимания на резкий ветер, который бросал мне в лицо пряди волос и бесцеремонно забирался под воротник лёгкого пуховика.

Капризное голландское солнце то выглядывало из-за облаков, заставляя стеклянные фасады вспыхивать слепящим блеском, то снова пряталось — и тогда над кампусом мгновенно сгущалась прохладная апрельская серость.

Хотя я была готова к защите проекта, ночь выдалась бессонной. Я проснулась в шесть утра от того, что шквальный ветер с Северного моря с размаху швырнул в окно моей комнатной ячейки горсть ледяной крупы. Но уже через десять минут небо над кампусом очистилось до пронзительной, почти болезненной синевы, а солнце вспыхнуло так ярко, что заставило зажмуриться.

Апрель в Голландии не знает полутонов. Резкий, честный, меняющийся каждые полчаса — он был похож на характер местных профессоров.

Меня крупно трясло. Холодный кофе казался безвкусным.

Самым сложным было упаковать макет. Мои белоснежные консоли из пенокартона и тончайшие нити вант были слишком хрупкими для голландской погоды. Я соорудила над подрамником защитный купол из прозрачной плёнки, молясь, чтобы порывы ветра не превратили его в парус.

В полвосьмого я толкнула тяжёлую дверь общежития и вышла на улицу. До модернистского стеклянного здания факультета Bouwkunde было всего около пятисот метров, но сейчас они казались мне дорогой по минному полю. Воздух был ледяным и пах озоном, мокрой травой и цветущими нарциссами, которые плотными, неоново-жёлтыми рядами тянулись вдоль велосипедных дорожек.

Кампус только просыпался. Мимо меня, пригнувшись к рулю, бесшумно пронёсся какой-то студент на велосипеде. Он крутил педали с такой невозмутимостью, словно на дворе был тёплый май, а не пронизывающий апрель.

Когда я пересекала открытую площадь, ветер налетел из-за угла корпуса прикладных наук. Он ударил наотмашь, пытаясь вырвать коробку с макетом у меня из рук. Я резко развернулась спиной к потоку, прижимая свой проект к груди, как спящего ребёнка. Сердце колотилось где-то в горле.

— Только не сломайся, — шептала я, проверяя пальцами натяжение нитей сквозь плёнку. — Вы держите консоль над обрывом, вы должны выдержать этот чёртов сквозняк.

В этот момент солнце, отразившееся от гигантского зеркального фасада библиотеки, ослепило меня. «Голландский свет». Резкий, чертёжный, делающий контуры зданий невероятно чёткими, как на визуализации с максимальным разрешением. В его лучах стекло и сталь кампуса выглядели безупречно. Эта идеальная геометрия линий немного заземляла мой предстартовый мандраж.