— Да, — сказала я. — Владимир.

— Значит, вот кого ты встретила на конференции.

— Встретила.

— И он сразу предложил тебе работу?

— Да.

— В столице?

— Да.

Пётр откинулся на спинку кресла.

— Всё понятно.

— Нет, Пётр. Тебе пока ничего не понятно.

— Ты собираешься уехать к нему.

— Я собираюсь уехать на работу.

— К нему.

— К себе.

Он резко встал. Я смотрела на него и вдруг ясно поняла: Пётр даже не допускает, что я могу поступить иначе. Сейчас я должна взять визитку, спрятать её обратно в сумку, подогреть ужин и проверить третью главу.

— Я не буду отказываться.

Он нахмурился.

— Вера, ты понимаешь, о чём говоришь? Тебе придётся уехать.

— Понимаю.

— Жить в другом городе.

— Да.

— И сколько это будет продолжаться?

— Не знаю. Возможно, несколько лет.

— Несколько лет? — переспросил он так, будто я назвала не срок работы, а продолжительность стихийного бедствия. — Ты предлагаешь мне несколько лет жить одному?

— Я пока ничего тебе не предлагаю. Я говорю, что хочу заняться этим проектом.

— Хочешь?

Он произнёс это слово с недоверием. Будто у меня не могло быть собственного желания, не согласованного с его расписанием.

— Да, Пётр. Хочу.

— После одной выставки? Ты увидела красивые макеты, встретила старого знакомого и решила перевернуть всю жизнь?

— Не после выставки. После нескольких лет, в течение которых я жила не своей жизнью.

Он резко снял очки.

— Вот как.

— Именно так.

— И чем же тебя не устраивала твоя жизнь?

Я могла бы рассказать ему о типовых коробках, которые из года в год привязывала к местности. О проектах, от которых отказывалась, потому что ему требовалась моя помощь. О его статьях, таблицах, защите, банкетах, гостях. О том, как незаметно моё время стало его временем, мои знания — его удобным рабочим инструментом, а мои желания — чем-то необязательным, что всегда можно отложить.

Но я сказала только:

— Тем, что в ней почти не осталось меня.

— Не говори глупостей. У тебя хорошая работа, квартира, семья. Ты ни в чём не нуждаешься.

— Кроме собственной жизни.

Пётр встал из-за стола.

— Ты представляешь, что это за уровень? Ты давно не занималась серьёзным проектированием. Ты не работала с новыми технологиями, не знаешь современных программ. Трифонов помнит студентку, с которой учился в Делфте. Но с тех пор прошло много лет.

Каждое его слово попадало точно в мои собственные страхи. И всё же теперь они звучали иначе. Когда эти слова произносила я сама, они казались приговором. Когда их произнёс Пётр, я услышала в них только одно: он действительно давно перестал верить в меня.

— Я научусь.

— В твоём возрасте начинать сначала?

— Именно в моём. Другого у меня уже не будет.

— А я? — спросил он. — Наша семья? Моя работа? Родители?

В этом перечне я снова оказалась где-то после его кафедры и Елены Павловны.

— Ты можешь остаться здесь.

— То есть ты уже всё решила?

— Да.

Улетала в молчании. Меня никто не провожал. В столичном аэропорту неожиданно встретил сам Владимир, хотя договаривались о водителе. Когда он увидел мой крошечный чемодан, то громко расхохотался.

— Вера, ты на недельку, до второго? — спросил он, улыбаясь.

— Почему? — обиделась я.

— Ты прилетела как минимум месяцев на восемь. А как максимум — навсегда, — пояснил он.

— Я так далеко не загадывала, — тихо ответила я.

— Верочка, желания загадывают, когда задувают свечи на торте. А ты приехала начинать всё с чистого листа. Это не миг, пока горит фитиль. — Он серьезно посмотрел на меня и тут же добавил: — Ладно, всё необходимое купим на месте.

Я растерянно замерла.

— Кстати, куда мы едем, Владимир?

— Ко мне, — не задумываясь, ответил он.

— Что значит «ко мне»? — Мой вопрос повис в воздухе.

— Вера, у меня большой дом. Я живу там один. Точнее, есть еще экономка, — поспешил уточнить он.

— Мы. Так. Не договаривались, — отчеканила я. — Я из-под одного контроля перехожу под другой? Из одной зависимости от мужского мнения в новую? Так ты видишь мою работу? — мой голос прозвучал громче, чем я хотела.

Владимир резко повернул руль к обочине и остановился. Его улыбка мгновенно исчезла. Он повернулся ко мне, его взгляд стал холодным и деловым. Никакой мягкости, которую он проявлял минуту назад, не осталось.

— Вера, выключи эмоции и включи мозг, — жестко прервал он меня, полностью перейдя на рабочий тон. — Какой контроль? Какое мнение? Мне некогда играть в твои психологические травмы. Он смотрел прямо на меня, не позволяя ни перебить его, ни отвести разговор в сторону. — Считаем вместе. Ты приехала работать над стартапом, где дедлайн был еще вчера. Мой дом находится в десяти минутах от офиса. На территории есть экономка, которая готовит и стирает. Это значит, что ты не будешь тратить три часа в день на столичные пробки, поиск съемной квартиры, готовку и бытовой ад. Всё это время ты отдашь проекту.

— Но я могу сама оплатить… — попыталась вставить я, но он резко махнул рукой.

— Зачем мне выбрасывать деньги компании на твою аренду и такси? Чтобы ты опаздывала на летучки и заваливала сроки? Мне не нужна содержанка, Вера. Мне нужна творческая рабочая лошадка, готовая пахать двадцать четыре на семь. Мой дом — это просто филиал офиса с повышенным комфортом, чтобы ты не протянула ноги от усталости через неделю. Вопросы есть?

Я сидела, молчала, как будто воды в рот набрала. Моя гордость была уязвлена, но его логика была непробиваемой.

Владимир ещё несколько секунд смотрел на меня, затем молча включил поворотник и вывел машину на дорогу. Больше мы не разговаривали.

Дом оказался совсем не таким, каким я его представляла. Я ожидала увидеть привычные атрибуты успеха — высокий забор, массивные ворота, колонны, дорогую избыточность человека, которому уже не нужно никому доказывать, сколько он зарабатывает, но всё ещё хочется. Ничего этого не было. Дом стоял в глубине участка — строгий, светлый, почти невесомый из-за огромных окон. Два вытянутых объёма из серого камня, дерева и стекла были сдвинуты относительно друг друга так, словно архитектор не поставил здание на землю, а вписал его между взрослыми деревьями. Плоская крыша уходила далеко за стены, закрывая широкую террасу. Ни одной декоративной детали. Ни одной линии, существовавшей только ради красоты. И всё же дом был красив.

— По твоим эскизам? — спросила я, едва мы вышли из машины.

— По моим, — коротко ответил Владимир. — Строители пытались улучшить. Пришлось запретить.

Я невольно улыбнулась. В этом был весь он. Внутри оказалось ещё больше света. Он падал сверху, проходил сквозь дом, отражался от светлых стен и тёплого дерева. Пространства плавно перетекали одно в другое, но нигде не возникало ощущения огромного пустого зала. Дом был открыт, однако в нём оставались места, где можно было спрятаться от всего мира.

Я медленно огляделась. Здесь почти не было личных вещей. Ни фотографий в рамках, ни сувениров из поездок, ни случайно брошенной одежды, ни стопки старых газет. На длинной каменной столешнице не стояло ничего, кроме низкой чаши из тёмного стекла. На стене висели две картины. Настоящие — выбранные не под мебель и не под цвет штор. Всё находилось на своём месте. Дом казался почти безличным.

Но это было первое, ошибочное впечатление. Владимир был здесь повсюду. В направлении лестницы. В высоте окон. В полосе вечернего света, которую он заранее провёл по стене. В дереве, сохранённом посреди внутреннего двора. В каждом переходе между камнем, стеклом и тёплой древесиной. Этот дом не рассказывал о его прошлом. Он обнажал то, как Владимир мыслит. И именно поэтому огромный особняк, созданный для большой семьи, казался обитаемым, даже когда он оставался в нем один.

Гостевая комната встретила меня тишиной и панорамным окном во всю стену. Я подошла ближе и замерла: за стеклом начинался совсем другой мир, живой и дикий. Среди зелени серебрилась узкая лента ручья, приковывая взгляд своим тихим мерцанием. Через него перекинулся простой, чуть выгнутый деревянный мостик. Лог надежно укрывали от чужих глаз старые ели с тяжелыми лапами, а на том берегу склонялась раскидистая ива, опустившая длинные ветви к самой воде, будто пытаясь напиться. На фоне этой глубокой изумрудной зелени вспыхивали кусты калины — сочные багряные пятна, собиравшие на себе весь свет.