— Найди себе лохматого, хвостатого и с нюхом, — проворчал кок. — Пусть он и ищет источник твоего беспокойства. Или сразу иди на медосмотр.

— Грубиян! — возмутился боцман, но, подумав, пробормотал: — Лохматый, хвостатый, с нюхом? — А затем радостно воскликнул: — Компас!

Боцман улыбнулся и, включив «полный ход», исчез почти мгновенно с верхней палубы.

А Юлька с Надюшей помогли юнгам сделать самое трудное — дочистить картошку. После этого оставалось всего лишь спасти корабль, команду и сокровища от пиратов и заговорщиков.

Компас без промедления взял след и торопливо семенил к корме, боцман семенил за ним. Всё шло к тому, что источник подозрительного запаха будет выявлен. Наверное, так и случилось бы, если бы не Лёшик со своей наживкой из кукурузных зёрен, которая лежала в банке из-под кильки в томатном соусе. Компас попробовал наживку, удовлетворённо чихнул и принялся набивать себе рот кукурузой.

— Лёшик, — поинтересовался боцман, обнюхивая матроса. — Как здоровье, как обоняние?

— В норме, — опасливо отстраняясь от боцмана, пробормотал тот.

— Не пойму, чем от тебя несёт: то ли аптекой, то ли бакалейной лавкой.

— Так это анисовые капли и душистое подсолнечное масло! — обрадовался Лёшик. — Для кукурузы. Думаю опробовать на подкорм и наживу. Может, рыба косяком пойдёт.

— Лёшик, морская рыба — гордое создание, она умрёт от голода, но сухопутный паёк есть не будет. Готовь морского червя, мидии или кальмара, — вздохнул боцман. — А на эту наживку только хомяков ловить.

Боцман взял на руки Компаса.

— Пойдём искать другой след, приятель, — сказал он тому.

И вскоре Компас опять шёл по «следу», а боцман шёл по следу Компаса.

Компас остановился около рулевой рубки.

— Есть! — обрадовался боцман. — Попался!

Он распахнул дверь и столкнулся с капитаном.

— Кирилыч? — удивился капитан. — Что случилось?

— Это… — неуверенно произнёс боцман. — Я по поводу душистости, Станислав Васильевич. Такие ароматы на флоте ещё ни к чему хорошему не приводили. — Он понюхал капитана. — Одеколон? — поинтересовался боцман.

— Мятный леденец от кашля, — пояснил капитан.

— Простите, — откозырял боцман.

А Компас тем временем дёргал лапками за штанину рулевого Кузю.

— Кузя! — воскликнул боцман, потирая руки. — Признавайся.

— Признаюсь… — вздохнул Кузя и достал из кармана пакет. — Вот.

— Что это? — удивился боцман.

— Вяленая дыня, — заявил Кузя. — Слаб я до неё. Хуже семечек приставучая.

Затем достал кусочек дыни и протянул Компасу.

— Держи, ты же за этим пришёл?

Хомяк выглядел счастливейшим созданием на этой палубе, и на всех остальных палубах тоже.

Боцман обнюхал Кузю и вздохнул, глядя на хомяка:

— Нет тебе более доверия, Компас. Будешь дожёвывать дыню в каюте.

— И, Кирилыч, не наводи панику на борту, — посоветовал капитан.

— Но так тянет же откуда-то, Станислав Васильевич! — горячо заговорил боцман. — И это не к добру, поверьте моему слову.

Боцман забрал Компаса и покинул рубку, нюхая по дороге воздух.

А вскоре произошло то, что произойти никак не могло. Когда команда готовилась к обеду, послышались пронзительные крики из камбуза. Все мгновенно выскочили на палубу и увидели, как юнги выливают большую кастрюлю борща за борт. А Юлька с Надюшей опрокидывают туда же кастрюлю поменьше с гуляшом.

Около камбуза стояли остолбеневшие боцман и кок.

— Что это было? — поинтересовался капитан.

— Вот, — довольная собой, Юлька указала на боцмана и кока, — заарестовывайте заговорщиков!

А Надюша, подойдя к ним, важно произнесла:

— Хотели усыпить всю команду. А корабль и сокровища отдать пиратам!

Боцман повёл носом:

— Вот откуда тянуло духами. Я же говорил: не к добру, — проговорил он тихим голосом, которого все на корабле боялись больше самого громкого крика.

— Каким пиратам?! — почти взвизгнул кок. — Это был лучший в моей жизни борщ! — А затем печально вздохнул: — И лучший гуляш…

— Тогда расскажите всем, — ухмыльнулся Серёга, — что просил боцман подбавить в еду?!

— Лучшие в мире помидоры, — проговорил кок. — Сказочные, как музыка Петра Ильича Чайковского. Мякоть и волшебство вкуса. Молодой чеснок и лук-порей. Сочетание пряности опыта и энергии молодости. Душица, базилик и другая зелень, как юные балерины. Грация, красота и лёгкость незабываемого вкуса. И фанфары! Дирижёрский взмах свежего красного перца, воспламеняющего сердца. Я не говорю о нежнейшей баранине… О ней не говорить надо, а петь… Петь проникновенно, влюблённо в каждое мгновение этой жизни…

Боцман обнял, утешая, заплакавшего кока. Половина команды тоже утирала скупые матросские слёзы. Другая половина, глядя за борт, обсуждала, возможно ли что-нибудь от обеда ещё выловить.

— В честь чего мы должны были всё это отведать? — сглотнув слюну, поинтересовался капитан.

— Племянник у меня закончил с отличием мурманскую мореходку. Хочет стать боцманом, как я, — произнёс Кирилыч. — Сестра и навезла всего. Отметить с командой эту радость.

— А как же вот это?! — Юрик потряс исписанным листом бумаги. — А сундук?!

Но всё разъяснилось очень быстро. Сундук с дедовскими инструментами принадлежал мотористу Шуре. Тот, оказывается, был мотористом в третьем поколении, чем и гордился. А листок — черновиком романа о невероятных приключениях «Адмирала» и его команды, который втайне писал Шура.

Из хорошего можно было сказать одно: швабрить палубу щётками вчетвером значительно легче, чем вдвоём. Хотя нет, из хорошего было ещё одно: Шурин роман всем понравился. Об этом можно было судить по смеху и репликам, доносившимся с бака, где Шура читал вслух своё произведение.

Закат на море нельзя описать словами. Если только попробовать красками, как Айвазовский. Но и это не то. Потому что даже самая лучшая картина — это всего лишь полувздох восторга, полуслеза счастья и всё остальное — тоже «полу». А настоящее, живое — это как раз то, что нельзя описать словами… Да и красками тоже.

«Адмирал» направлялся в порт. Солнце уходило за горизонт, да так, что Юрик и Серёга не могли от восторга дышать, фотографируя на смартфоны это сказочное действо для Юльки и Надюши. Лёшик мудрил что-то со светящейся наживкой в надежде привлечь рыбу. Остальные ждали швартовки и встречи с домашними, ужином и кроватью с накрахмаленным бельём. Всё шло к тому… Но вдруг!

Вдруг последний луч солнца, как последнее пожелание спокойной ночи, озарил поверхность воды, и… И Серёга закричал не своим от волнения голосом:

— Там кто-то тонет!

Он скинул с себя сандалии, штаны и футболку так быстро, что можно было подумать — на нём никогда их и не было. А затем прыгнул за борт. За Серёгой последовал и Юрик.

— О нет! — возопил Лёшик. — Я толькотолько светодиод приспособил!

И, бросив удочку, побежал к рубке.

— Человек за бортом! — кричал он что было силы.

Вскоре по громкоговорителю послышались распоряжения:

— Спасательная команда на палубу! Боцмана на вахту! Человек за бортом!

И, само собой, были команды: «Стоп машина!», «Малый назад!» и опять «Стоп машина!». Но этого, кроме моториста Шуры, никто не слышал.

Пока спускалась шлюпка с матросами, а боцман руководил из рубки спасательной операцией, Юрик и Серёга плыли в полной темноте: ночное море сомкнулось с ночным небом, да так, что было не различить, где что. Но Юрика и Серёгу это совсем не пугало. Плавали они как все остальные обитатели моря, и даже немного лучше, то есть как обыкновенные жители приморского города.

Тех, кто родился у моря и не умел плавать, обычно фотографировали крупным планом и помещали на обложки местных журналов. Они без устали раздавали интервью и затем писали мемуары. Их узнавали на улице и пожимали руки. Но таких, как правило, было мало. То есть вообще никого.