— Настоящий адмирал!.. — просипел он. И слёзы полились из его глаз. — Настоящий, — повторил боцман.

После этого дар речи вернулся к нему минут через десять после двух литров выпитого «молока цельного», как гласили этикетки на бутылках.

— Везувий, — постучал он себя по груди — Огонь и лава. Дыма пока нет. Зато перца…

— Кто перчил? — хладнокровно спросил капитан.

— Я, — тут же ответила Юлька.

— И я, — подняла руку Надюша.

— Немного насыпал, — признался Серёга.

— Я тоже. — Юрик посмотрел на капитана.

— И я, — нехотя произнёс боцман.

— Хорошо, что все живы, — произнёс капитан. — А теперь, Кирилыч, айда команду вылавливать.

Мокрая, но счастливая тем, что ничего не взорвалось, команда «Адмирала» была выловлена и поднята на борт.

Юльку и Надюшу, несмотря на их старания в готовке, незамедлительно списали на берег. И только после этого полицейский автомобиль привёз кока в томатной пасте.

Как оказалось, он и кок с сухогруза «Медея» не сошлись во мнении по поводу приготовления соуса для венгерского гуляша. И устроили дуэль на овощах и фруктах городского рынка. За что и были задержаны до выяснения обстоятельств.

Капитан даже слушать ничего не стал, произнеся лучшую фразу на все случаи жизни:

— Боцман, разберись!

После чего удалился. За кока пришлось подписывать поручительства и какие-то ещё бумаги.

— В жизни он очень спокойный и разумный человек, — уверял полицейских боцман. — Никаких фортелей и глупых выходок. Даю слово.

Стоило боцману сказать это, как дверь камбуза распахнулась, и с криком:

— А-а-а-а-а! — на палубу выскочил кок, держась за горло, и почему-то прыгнул за борт. — Борщ! Полундра!

Раздался всплеск воды.

— Поверим вам на слово, — настороженно поглядывая на остальных членов команды, произнесли полицейские и поспешно спустились по трапу на причал.

Кока выловили и привели в чувство.

А Шура на следующий день, озадаченно почёсывая затылок, сообщил:

— О девочке-призраке, оказывается, было фэнтези, а не исторический роман.

Вся команда облегчённо вздохнула, кроме Юрика и Серёги. Они весь следующий день швабрили щётками палубу «Адмирала» из-за Юльки и Надюши. Или не из-за них, а из-за странного стечения обстоятельств, которое иногда случается в жизни безо всяких предупреждений.

Есть многое печальное на свете, что и не снилось боцману ещё. И это печальное случилось на «Адмирале». Матрос Гера чихнул, затем покашлял, а затем слёг прямо на «Адмирале» с температурой тридцать девять и две десятых градуса по Цельсию, или сто два градуса и пятьдесят шесть сотых по Фаренгейту и аж триста двенадцать и тридцать пять сотых градуса по Кельвину. Что уже не лезло ни в какие ворота, как сказал матрос Лёва.

Капитан подробно доложил о болезни на берег. И по прибытии в порт Геру ждала скорая помощь, а «Адмирала» — санитарная обработка, на всякий случай. Но что хуже всего, команде было предписано отправиться на двухнедельный карантин в медсанчасть — тоже на всякий случай. Всем выдали одноразовые маски. Из-за чего боцман был вне себя — не из-за масок, конечно, а из-за карантина. Он кричал неведомо кому, как аварийный буксир в тумане:

— А красить как?! У меня всё краской забито! «Адмиралу» теперь до конца дней ходить некрашеным и немытым, как кочегару в разгар смены? Где справедливость?! Две недели! Две недели! Это же крендель с горчицей! Холодный компот с живыми пираньями! С ума все посходили?! Час на осмотр — и за работу! Какие две недели?!

У проходной команду ждал автобус до медсанчасти, куда и поспешили все, чтобы не слышать душераздирающих воплей боцмана.

Боцман ещё обходил судно, когда ему на мобильный телефон начали звонить матросы, поторапливая.

— Вы что, не флотские?! Или вообще нелюди?! — сердито кричал в телефонную трубку боцман. — Дайте попрощаться с «Адмиралом»!

Боцман обнял, насколько смог, рубку и поцеловал её, он хотел поцеловать ещё и фальшборт на баке, но вдруг замер.

Метрах в ста от «Адмирала» расположилась группа девушек и юношей с этюдниками. Они что-то рисовали.

— Малярики, — не поверил своим глазам боцман и, надев медицинскую маску, сбежал по трапу.

Оказалось, молодые люди были студентами художественного училища и проходили практику, то бишь писали этюды на морскую тематику.

Боцман, сбрасывая один за другим звонки на мобильном телефоне, как сбрасывают с себя оленьих кровососок[19] грибники в осеннем лесу, стал упрашивать «маляриков» спасти честь «Адмирала».

— Покрасьте его с душою, — вещал он. — Заплачу из хозяйственных расходов. Немного, но заплачу. Выпишу грамоту. Ещё что-нибудь выпишу. Краски, кистей и валиков, как глупых мыслей у курицы, полно, хватит на десять покрасок. Выручайте, братцы! Сделайте «Адмирала» самым красивым в море, чтобы при его виде ахнул каждый сухопутный крот на огороде тёти Раи. Умоляю!

«Малярики» переглянулись и, как ни странно, сразу же согласились.

Подпрыгивая от радости, боцман повёл всех на борт «Адмирала». Он показал, где хранится краска с остальными малярными принадлежностями. И, поблагодарив заранее две дюжины раз и ещё раз сто, боцман взял клетку с Компасом и направился к проходной.

напевал он, пританцовывая.

Карантин проходил очень скучно и очень-очень медленно. Единственные, кто получал от него удовольствие, были моторист Шура и хомяк Компас.

Шура запоем читал книги, прихваченные с собой. Компас наслаждался вещами более материальными. Боцмана он теперь вообще отказывался признавать, но, завидев докторшу или медсестру, тут же располагался поближе к прутьям клетки, подставляя своё брюшко. И те щекотали его пальчиками в резиновых перчатках и незаметно пропихивали в клетку всякие хомячьи лакомства. Компас начал толстеть и, как заметил кок, мог вскоре превратиться в маленького медвежонка. Но всем известно: и медвежата растут, а если карантин продлят ещё недели на две, то нужно будет вызывать укротителя медведей, иначе жизнь команды окажется в опасности из-за прожорливого зверя.

Впрочем, от скуки многие говорили всякую чепуху. Однако на хомяка стали поглядывать с опаской.

Юрик и Серёга играли с Юлькой и Надюшей в морской бой по телефону. А когда тем было некогда, играли между собой — или в шахматы с Лёшиком и капитаном. Боцман в основном жалобно стонал и тайно готовил побег. Но капитан, заметив это, строго-настрого запретил.

Тогда боцман залёг на дно своих воспоминаний, как умирающий кашалот, но вместо пузырей испускал храп, пугающий юных медсестёр и несколько соседних кварталов.

Однако всё проходит, и хорошее, и плохое. Прошёл и карантин.

— Как, уже? — озадаченно поинтересовался Шура.

И все ему радостно кивнули в ответ. Не кивнул только Компас. Он ещё пребывал в ореховой неге и ждал медсестёр.

Но когда боцман взял клетку и понёс её к выходу из палаты, несчастный Компас осознал — счастье закончилось. Он закатил настоящую хомячью истерику, хватался за голову, тянул лапки ко всему, что хоть как-то было похоже на докторш и медсестёр, пытался протиснуться сквозь прутья клетки, чтобы сбежать и остаться. Жизнь — жестокая штука: только привыкаешь к чему-нибудь, что возвышает тебя от ежедневной тоскливой клетки бытия до пространства, наполненного исключительно хомячьим счастьем и орехами, всё заканчивается горьким прощанием.

Правда, если что-то где-то закончилось, то это означает лишь одно: начнётся что-то другое. И чтобы не пропустить это «что-то другое», не стоит цепляться за прошлое. Похоже, к такому непростому умозаключению пришёл Компас. По мере удаления от санчасти он сначала сник, затем успокоился, а затем так вообще стал проявлять дружеские знаки внимания к боцману, чему тот был несказанно рад.