Молчала Антонина Тимофеевна долго. Потом положила полотенце на край плиты и сказала, глядя в окно:
— Наташа тем вечером мне звонила, в одиннадцатом часу. Сказала: мам, тянет что-то внизу и спина болит. А я ей сказала: у меня с тобой так же было, ляг на левый бок, до утра потерпи, а утром сходишь в больницу… — Она пожевала губами и едва слышно повторила: — До утра. Это я ей сказала — до утра.
— Антонина Тимофеевна, по телефону это никто бы не… — начал я.
— Не надо, Сергей, меня успокаивать, — глухо сказала она. — Я это все за эти годы уже сто раз прочитала в интернете. Не помогает.
Отец все еще сидел не шевелясь, но после этих слов повернулся к ней:
— И ты молчала?
— Вот теперь знаешь, Кирюша, какой груз у меня на сердце, — сказала она ему. — На мне такая же вина, как на Сергее…
Он ничего не ответил, только накрыл рукой ее ладонь. Я почувствовал, что лишний в этой кухне, но уходить мне было нельзя. После стольких лет всем нужно выговориться, высказать все, что скопилось на душе.
— Соня Мельник мне каждый год звонит, — сказала Антонина Тимофеевна после долгого молчания. — На Наташин день рождения. С тех пор как Пашу похоронили. Две дуры — у обеих дети в земле. Что мне ей теперь сказать?
— Не знаю, — честно сказал я.
Она кивнула. Кажется, такой ответ устроил ее больше любого другого.
Встав, Кирилл Захарович налил из-под крана воды в стакан и поставил перед ней. Она опустошила его и не заметила. Он постоял, снова сел и спросил:
— И что можно сделать, Сергей? С этим же можно что-то сделать? Нельзя же все так вот…
— Кирилл Захарович, в машине сидит мой товарищ, он юрист. Мне кажется, он объяснит все лучше меня. Позвать?
— Зови, — кивнул он.
Я написал Наилю: «Поднимайся», указав номер квартиры.
Тем временем чайник вскипел, и Антонина Тимофеевна поднялась заварить чай.
Быстро поднявшись, Наиль разулся в прихожей, не дожидаясь приглашения, повесил пальто на крючок, поздоровался с родителями Наташи и сел за стол. Мать поставила перед ним чашку, он поблагодарил, но к чаю даже не притронулся.
Я ввел его в курс дела и повторил вопрос Кирилла Захаровича: «Что можно сделать?»
Маленький, щуплый, с крючковатым носом Наиль заговорил уверенно и авторитетно, отчего все стали его внимательно слушать.
— Сначала о том, чего сделать нельзя, — сказал он. — Уголовного дела против Павла Мельника не будет, потому что его нет в живых. По тем, кто скрывал документы, я сначала посмотрю, какие статьи вообще подходят и не вышли ли по ним сроки, а до этого обещать ничего не стану. И еще одно, извините, что говорю прямо. Сергей Николаевич вашей дочери по закону никто. Брак не был зарегистрирован. Заявить о преступлении он может и сам, это может любой человек. А вот история болезни — другое дело. Ее выдают мужу, близким родственникам и тому, кого сама пациентка указала письменно. Что Наташа когда-то подписывала, мы не знаем, и строить работу на этом я не стану. А вот вы родители, вам обязаны выдать. Поэтому за ее бумагами идти нужно вам, а не Сергею Николаевичу. И выступать ли от своего имени, решать тоже вам.
— Это понятно, — кивнул отец.
— Теперь о том, что можно, — продолжил Наиль. — Больницу номер девять закрыли. Куда ушел ее архив, я выясню, а сколько обязаны хранить журнал приемного отделения, проверю по перечню. Если срок не вышел, а журнала нет… Что ж, объяснять это будут те, кто жив, а не Павел Мельник.
— Медсестра эта, — сказала мать. — Лариса или как там ее… Она подтвердит?
— Она рассказала все это нам у Сергея Николаевича на кухне, причем без записи и за деньги, — пояснил Наиль. — Любой адвокат больницы первым делом спросит, сколько ей заплатили, и будет прав. Согласится ли она повторить это следователю или в суде, я не знаю. Но очень сомневаюсь, что да. Сосед, Эдуард Брыжжак, думаю, подтвердит, во сколько привез Наташу и что слышал в приемном. — Посмотрев на меня, он уточнил: — Я узнавал, он уже который месяц не пьет. Думаю, на него можно положиться.
О Брыжжаке мы говорили на предмет «Вазорелаксина» ранее. Я думал, что, если сосед сорвался, надо бы ему помочь. Но он смог сам, что только добавило к нему уважения в моих глазах.
— Это все слова, — сказал отец. — Бумаги у вас какие-нибудь есть?
— У нас нет, — сказал Наиль. — Но у вас, может быть, есть. Вам тогда что-нибудь выдавали, кроме свидетельства о смерти Натальи?
Отец встал и, тяжело шаркая тапочками, ушел в комнату. Вернулся он с пластиковой папкой. Раскрыв ее на столе, он достал несколько скрепленных листов.
— В морге вот что выдали, — сказал он. — Я тогда написал заявление и получил. Хотел понять. Показывал знакомому врачу из поликлиники, он сказал: все правильно, ничего нельзя было сделать.
Наиль пробежал глазами первую страницу и, не дочитав, протянул листы мне.
Это была копия протокола вскрытия. Причина смерти: отслойка плаценты, геморрагический шок, ДВС-синдром, антенатальная гибель плода. Здесь все было верно, и знакомый врач Кирилла Захаровича из поликлиники это и увидел. Только причина смерти говорит о том, от чего человек умер, а не о том, что делали, чтобы этого не допустить. Об этом были две другие строки, выше, в клинических данных, и, по всей вероятности, их так никто и не прочитал как надо.
— Здесь написано, что Наташа поступила в три двадцать, — сказал я вслух. — Начало операции в четыре ноль пять.
— И что? — спросила мать.
— Сорок пять минут от поступления до начала операции, — сказал я. — При отслойке на стол нужно попадать за пятнадцать, самое большее за двадцать. Что с ней делали эти сорок пять минут и почему операцию начали так поздно? Про это в этой бумаге ничего не написано. Мы об этом узнали по рассказу медсестры Ларисы, но здесь записано точное время, и с ее рассказом оно сходится.
— Сорок пять минут… — горько проговорила Антонина Тимофеевна и сдавленно всхлипнула.
Кирилл Захарович взял листы обратно и долго на них смотрел, перечитывая две строки с указанием времени.
— Это первое документальное доказательство халатности больницы, — сказал Наиль. — Но оно подтверждает пока только время. Что происходило за эти сорок пять минут, придется устанавливать отдельно. Нужны будут история болезни Натальи, объяснения больницы, показания свидетелей. — Он посмотрел на отца Наташи. — Кирилл Захарович, что с этим делать, решать только вам. Ни у Сергея Николаевича, ни у меня нет полномочий на это, но… Если скажете, я подготовлю от вашего имени запрос в архив. Пусть соберут все нужное: историю болезни, журнал, записи дежурств за ту ночь. Что делать дальше, станет понятно по ответу архива. Быстро не будет, и результата я не обещаю… но, по крайней мере, процесс будет запущен.
Наиль замолчал, и я спросил то, ради чего, собственно, и приехал:
— Есть еще одно. Если этим займутся всерьез, рано или поздно узнают журналисты. Готовы вы к тому, что Наташино имя снова прозвучит в СМИ? Я не буду решать это за вас.
— Пиши запрос, — сказал отец Наилю. — И обращение пиши, Наиль Русланович. От нас пиши, чтобы все знали, что мы это так не оставили! Бумагу заберете?
— Копию сделаю, — сказал Наиль. — Оригинал пусть останется у вас.
Он сфотографировал листы на телефон, записал номера с первой страницы и поставил рядом какие-то свои значки. Потом он попрощался и ушел, сказав, что доберется на такси, за что я был благодарен.
Дверь за ним закрылась, и в квартире снова стало тихо, только гудел холодильник.
— Ты ел, Сережа? — спросила Антонина Тимофеевна.
— С утра во рту маковой росинки не было, — признался я.
Она поставила передо мной тарелку с картошкой и котлетой, налила чаю, села за стол и сама есть не стала. Отец Наташи убрал папку в комнату, вернулся и тоже сел. Я ел и молчал.
— Сергей, кстати, а Лера тебя нашла? — спросил Кирилл Захарович, когда я доел котлету. — Валерия, дочь моей первой жены. Она про тебя все расспрашивала.
— Нашла, еще перед Новым годом, — ответил я. — Но лучше бы не нашла.
