— Ты им скажи, Сережа, что… — начала она и не договорила. — Ладно. Скажи, что мы кланяемся.
К дому Наташиных родителей мы с Наилем подъехали в начале первого. Сыпал снег.
Дом, где выросла Наташа, оказался обычной девятиэтажкой. Наиль припарковался у третьего подъезда, снег перед дверью которого был счищен до асфальта, хотя дворника поблизости не наблюдалось. Хороший двор. Представив, что, может, Серега провожал сюда Наташу, а потом они целовались в подъезде, я невольно ощутил комок в горле. Не сложилось: оба уже не в этом мире, а разгребать за обоих забросили сюда меня.
— Я подожду в машине, Сергей Николаевич, — сказал Наиль. — Сначала вы сами. Если понадоблюсь, напишите, и я поднимусь.
— Ладно, — сказал я. — Не скучай тут, Наиль Русланович!
— Да тут столько работы, что не до скуки, — усмехнувшись, ответил он и достал свой ноутбук.
Лифт в доме был, но на третий этаж я поднялся пешком. Не только ради полезной нагрузки, но и потому, что морально еще не был готов к встрече. Я даже не хотел включать «Познание сути». Один взгляд, и я бы заранее знал, как они ко мне относятся, но почему-то не хотел.
Когда я позвонил в дверь, мне открыл отец Наташи, Кирилл Захарович. Еще полный сил мужчина с седыми висками посмотрел на меня, узнал, но от двери не отошел.
— Здравствуйте, Кирилл Захарович, — сказал я.
— Проходи, Сергей, — сухо проговорил он наконец и отступил в прихожую.
Невысокая и полная мать, Антонина Тимофеевна, стояла в дверях кухни и ближе не подошла.
— Здравствуйте, Антонина Тимофеевна.
— Раздевайся, — сказала она и кивнула на тапочки: — Вон те надевай.
Меня посадили на кухне. Отец сел напротив, мать осталась стоять у плиты, хотя там ничего не готовилось. На стене над столом висела фотография — не та, что показывали в эфире, а другая: Наташа лет семнадцати в обычной футболке на фоне ковра. Внутри у меня что-то дернулось, обнажая дыру в Серегином сердце.
— Надо поговорить, — сказала Антонина Тимофеевна и посмотрела на мужа.
— Мы все по телевизору видели, Сергей, — жестко сказал Кирилл Захарович.
— Ты Наташу на всю страну показал, — с горечью добавила Антонина Тимофеевна.
— Фотографию показал канал без моего ведома, — ответил я.
— Из-за тебя! — сказала она.
— Из-за меня… — не стал спорить я.
Она кивнула и отвернулась к окну. Похоже, именно это она и хотела услышать. Отец положил на стол сцепленные руки.
— По телевизору ты сказал, что Наташа… умерла по халатности человека, который уже не с нами… Я вот все гадал… — задумчиво проговорил Кирилл Захарович. — Это ты про Пашку Мельника?
— Про него, — подтвердил я.
— Я так и понял, — сказал он. — А мать не поверила.
— И сейчас не верю, — не оборачиваясь, глухо отозвалась Антонина Тимофеевна. — Не мог он. Он ее по-настоящему любил, не то что…
Это мне было известно. Рассказывал про это и дядя Веня, и медсестра Лариса, которую нашел Наиль. Да, Пашка Мельник был влюблен в Наташу. В ночь, когда у беременной девушки Сереги началась отслойка плаценты, сосед сверху, Эдик Брыжжак, срочно отвез ее в больницу. Вот только из-за ревности к Сереге дежуривший Пашка затянул оформление документов и вызов хирурга, из-за чего критические пятнадцать минут были упущены. В результате Наташа и ее нерожденный ребенок скончались на операционном столе. Отец Пашки, Мельник-старший, чтобы защитить сына от уголовного преследования, изъял журнал приемного покоя и переписал данные смены.
Но у родителей Наташи явно была своя версия.
— Расскажите, что вам тогда сказали, — попросил я.
— Да что там рассказывать! — крякнул Кирилл Захарович, решил выругаться, но вздохнул и лаконично рассказал.
В общем, из больницы им позвонили в седьмом часу утра и попросили приехать. При этом не сказали, что Наташа умерла. Они примчались, радуясь, что родился внук… а там, в приемном покое, сидел убитый горем, неадекватный Серега, в куртке поверх домашней одежды. Вышел врач, не Пашка, другой, постарше, и сказал, что так, мол, и так, Наташу привезли слишком поздно, отслойка, массивная кровопотеря, ребенка спасти не успели, ее тоже, сделали все, что могли.
Слово «поздно» Кирилл Захарович повторил дважды, тыча в меня пальцем.
— Это из-за тебя! — сказал он. — Ты, сволочь такая, виноват!
— Ты сам это по телевизору сказал, — добавила Антонина Тимофеевна. — Проспал, чертов алкаш!
— Так и было, — согласился я.
— Потом на похоронах Михаил Петрович стоял рядом с твоим отцом, — сказал отец. — Венок от больницы принес. А Пашка стоял отдельно и плакал.
— Он к нам потом приходил, — сказала мать и наконец повернулась. — Сидел вот здесь, где ты сидишь, и плакал. Говорил, что Наташу любил, что он в ту ночь там был, что ничего нельзя было сделать, потому что слишком поздно ее привезли. Чужие люди привезли, Сергей, не ты! Я его жалела. Пашу! Не тебя! Ты это понимаешь, мерзавец?
Я понимал. Как и то, что эти люди правы в своем горе и своих обвинениях. Разве что называть Серегу мерзавцем не стал бы даже я. Ведь в ту ночь Сергей вернулся домой после тяжелейшей смены в операционной и мгновенно уснул от сильного истощения. А когда у Наташи началась отслойка плаценты, она его пожалела и намеренно не стала будить, обратившись к Эдику Брыжжаку.
Однако объяснять все это убитым горем родителям… словно пытаться снять с себя вину.
— А ты пропал, — продолжила Антонина Тимофеевна. — Да, на девять дней ты явился, но на сорок опять не соизволил. Отец к тебе ездил, а ты не открыл. Потом мы от людей узнавали и слышали, что Наташин женишок пьет, играет, а из больницы его выгнали. И вдруг видим на «Люди говорят» — герой! Я так и села. Думала, сердце разорвется от такой несправедливости!
Что бы я сейчас ни сказал, Наташу это не вернет. А мать хочет именно этого. Поэтому я просто промолчал.
Кирилл Захарович посмотрел на нее, потом на меня и спросил уже без упрека:
— Что ты узнал? — Потом перевел взгляд на Антонину Тимофеевну и сказал: — Ты бы хоть чаю поставила!
Вздохнув, та начала гневно набирать чайник, громко брякая об кран, а я принялся рассказывать о том, что узнал.
Про соседа Эдика Брыжжака, который повез ее той ночью и слышал в приемном, как кто-то сказал: «Мельник, это же твоя бывшая?» Про медсестру Ларису, которая дежурила в ту ночь: по ее словам, Пашка сам оформлял Наташу и дважды выходил, не вызвав никого, а от приемного до операционной прошло минут сорок или пятьдесят. Про журнал приемного покоя и записи дежурств за ту ночь, которых в архиве больше нет. Про то, что Мельник-старший приехал через час и забрал сына, а медсестре потом сказали, что ее в ту ночь на смене не было.
— Ты пришел, чтобы мы Пашу возненавидели? — спросила мать, голос ее дрожал и прерывался. — Он под фуру бросился.
— Я пришел не за этим, — сказал я и сбивчиво, не подбирая слов, сказал: — Паше уже ничего не сделать, он умер. И своей вины я с себя не снимаю. Но… Кирилл Захарович… Антонина Тимофеевна… Я бы все отдал, чтобы вернуться в ту ночь и самому отвезти Наташу в больницу… Ведь ее не только вы потеряли. И не только ее… Мы с вами сына и внука потеряли…
Мать Наташи снова отвернулась к окну. Отец долго молчал, разглядывая свои руки.
А я запустил эмпатический модуль.
Сканирование завершено.
Объект: Бережная Антонина Тимофеевна, 64 года.
Доминирующие состояния:
— Вина реальная (77%).
— Гнев подавленный (63%).
— Отчаяние (58%).
Дополнительные маркеры:
— Взгляд мимо собеседника, руки сцеплены под полотенцем.
— Дыхание, задержанное на вдохе.
— Реакция на слово «поздно»: усиление.
Гнев я и без модуля видел, и на кого он направлен, было понятно. А вот вина оказалась выше гнева, и этого я не понимал совсем. За что винить себя матери, у которой дочь умерла в больнице?
