— А Сергей Николаевич скоро будет мне кумом! — сказала Райка хвастливо, когда дед Элай сделал паузу.

— О как! — обрадовался дед Элай. — Это ж никак ты своего Борьку покрестить решила, так, получается?

— Да, — подтвердил я и неожиданно для себя добавил: — Завтра, я надеюсь. Сейчас едем к батюшке, чтобы договориться.

— Завтра? — переспросил дед Элай и вдруг сказал: — И это правильно, чем быстрее вы это сделаете, тем лучше.

Дальше мы болтали о всякой бытовой ерунде: о том, что Гришка Рыжий цену на селедку снова поднял, никак сбивать для завсегдатаев не хочет и ему совсем не стыдно перед народом, о том, что цены на газ грозятся поднять, о Люське, которая так танцевала на свадьбе у сестры, что сломала ногу, о том, что Трамп наш слоняра, но, конечно, вредный, заколебал этими санкциями, и прочей ерунде. И сколько раз я во время этого разговора ни пытался аккуратно выяснить у деда Элая, что он имел в виду, когда говорил, что надо Борьку крестить срочно, он каждый раз ловко съезжал с темы и переводил разговор на что угодно, но конкретно не отвечал.

Я прекрасно помнил эту его особенность: еще когда я только-только приехал в Морки и пытался выяснить про Карасева, он тоже напускал ужасную загадочность и ничего конкретного не говорил. Поэтому сейчас просто принял во внимание его слова и решил больше не усугублять.

Мы подъехали в центр Морков, и я спросил деда Элая, куда ему надо.

— Да мне туточки, — важно сказал он. — Но я сперва зайду на почту, еще посмотрю, мне где-то должна посылка уже прийти. Вы мне вон туда подрулите, я здеся выйду.

— Хорошо, — сказал я, подруливая в нужном направлении.

Дед Элай принялся вылезать из машины, охая и покряхтывая, и вдруг, уже практически на улице, обернулся, заглянул в машину и сказал:

— Сергей Николаевич, и это правильно. Раз решили завтра, значит, делайте завтра. Сегодня вряд ли батюшка согласится, уже вечер. А вот завтра обязательно.

С этими словами он поощрительно кивнул мне, развернулся и, демонстративно сутулившись, но при этом широко шагая, пошел по обледеневшей дороге. Мы с Райкой переглянулись. Она опять побледнела и уставилась на дорогу.

— Ну что ж, — сказал я, когда мы подъехали к храму. — Пойдем к батюшке договариваться.

Райка как-то замялась, видимо, робела. Я прекрасно знал эту особенность деревенских жителей, для которых священник — неважно, христианской, мусульманской, любой другой веры — воспринимается как самый главный человек. Да, в принципе, везде так. Поэтому я не стал сильно настаивать, вышел из машины и сам отправился в церквушку.

Пройдя некоторое расстояние, я вошел на территорию, снял шапку, перекрестился и заглянул внутрь. Густо пахло ладаном и какими-то пахучими травами, а также чистотой и умиротворением. В это время в церкви было пусто, но она не закрывалась. Я перекрестился на иконостас с поясным поклоном, затем на аналойную икону, потом отыскал глазами лик Николая Чудотворца и тоже осенил себя крестным знамением, еще раз поклонившись.

Из боковой двери вышел священник — сухенький старичок в старенькой черной рясе. При виде меня он подошел и улыбнулся:

— Здравствуйте, Сергей Николаевич, — вежливо сказал он.

Я сложил ладони в испрашивальном жесте «лодочкой» и ответил:

— Прошу у вас благословения, батюшка.

Он удовлетворенно кивнул, осенил меня крестным знамением и сказал:

— Помолиться решили, хоть и редкий вы здесь гость. Хорошее время нынче…

— Честно говоря, пришел просить вас по поводу крестин. Мы хотим покрестить мальчика, и это нужно сделать срочно.

— Мальчика? — удивился священник. — А сколько младенцу?

— Да не младенец это, шесть лет скоро будет.

— Да уж, не младенец. А не Раисы Богачевой ли это сын? — спросил он, прищурившись.

— Ее сын, — подтвердил я.

— Значит, кумом ей будете? — по-доброму улыбнулся священник. — Это хорошо. Борису духовный наставник сильно нужен, и крестным отцом вы будете хорошим. Вижу…

И тут же добавил:

— Раз так, то покрестим его завтра прямо с утра. Нужно бы, конечно, сегодня, — нахмурился он, бросив взгляд на часы. — Но сегодня уже нельзя, крестильня у меня не топлена. Если бы мальчику грозила смерть, я бы окрестил его хоть у вас дома из ковшика. Но тут не о жизни речь, тут другое, и до утра оно подождет, если вы будете рядом. Так что вам надо продержаться до завтра. И послушайте, не оставляйте мальчика одного в комнате на ночь.

— Продержаться? — Такого я не ожидал. — Батюшка, а чего мне ждать? Ко мне приходила Пелагея.

— Пелагея… — повторил он и вздохнул. — Про нее я слышал. А чего ждать — не скажу, потому что и сам не знаю. Знаю одно: эту ночь мальчику лучше провести не одному. Случится что — звоните мне в любой час, номер я вам дам.

— А если начнется… что-то? Что тогда делать?

— Тогда молитесь и звоните, — просто сказал он. — Больше я вам ничего не скажу, Сергей Николаевич. Утром все сделаем.

— Хорошо, — кивнул я. — Ладно.

Мы договорились на точное время, я оплатил таинство и вышел из храма в изрядной задумчивости. Так что даже, невзирая на лютый мороз, забыл надеть шапку. И только в машине, когда уши стало щипать от тепла, понял, что совсем задумался.

Я отвез Райку к Полине и, чтобы избежать ненужных охов и ахов, сразу же уехал в санаторий, сославшись на важные дела и велев сторожить мальчика.

Не успел я раздеться, как пришел Карасев. И привел он Любовь Павловну Смирнову. Лично привел!

Честно говоря, вид она имела донельзя жалкий. При взгляде на нее хотелось схватить за шкирку и замочить в густом растворе стирального порошка: какая-то вся замусоленная, припыленная, волосики сальные, давно не мытые, практически прилипли ко лбу, лицо обрюзгшее, и от несвежей одежды идет тяжелый дух.

Я пригласил их во флигель. В центральное здание санатория не хотел их звать, чтобы остальные не слышали.

— Прошу, присаживайтесь, — указал я кивком на стулья.

Карасев аккуратно примостился на стуле, зато Любка плюхнулась, словно прокисшая квашня. Только что звук соответствующий не издала. Она шумно выдохнула, обдав меня многодневным перегаром, и положила красные обветренные руки с грязными ногтями на стол, зло уставившись на меня исподлобья.

— Ну вот, я привел, — сказал Карасев, рассматривая то меня, то Смирнову. — Так что давайте наши договоренности начинать приводить в действие. Сергей Николаевич, я надеюсь, что вы поможете Любови, как ранее помогли Ерофею.

При этих словах Любка дернулась, и снова зло зыркнула на меня, но Карасев положил ей руку на плечо, и она от этого жеста бессильно опала. Я покачал головой и сказал:

— Филипп Петрович…

Да, ранее он меня всегда просил называть его просто Филипп, но сейчас, когда он так давил и пытался прогнуть все прежние договоренности, я посчитал это излишним, поэтому сказал официально:

— Филипп Петрович, я посмотрю, что можно сделать, но еще раз хочу подчеркнуть, что свой порошок я применять не буду. Ее состояние отнюдь не радужное.

И тут передо мной развернулась Система.

Диагностика завершена.

Объект: Смирнова Любовь Павловна, 60 лет.

Основные показатели: температура 36,8 °C, ЧСС 96, АД 165/100, ЧДД 18.

Обнаружены аномалии:

— Алкогольная жировая дистрофия печени с переходом в начальный цирроз. Гепатомегалия.

— Алкогольная кардиомиопатия.

— Артериальная гипертензия.

— Токсический гастрит. Хронический панкреатит.

— Алкогольная полинейропатия.

— Два консолидированных перелома; один сросся со смещением, костная мозоль сдавливает нерв.

— Смотрите, у нее алкогольный стеатоз, жировая дистрофия печени, переходящая в начальный цирроз, а также гепатомегалия, алкогольная кардиомиопатия и гипертензия, токсический гастрит и панкреатит, а еще полинейропатия, — начал перечислять я. — Вот из-за этих возлияний у нее когда-то было два перелома, которые она не пролечила. Один сросся неправильно, и там образовался нарост, который блокирует иннервацию. — Я принялся перечислять симптомы и последствия, и у Карасева аж глаза полезли на лоб.