— Как привыкли? — ошарашенно спросил я.

— Ну как… — замялся Семен. — Утром, допустим, не ем совсем. Днем не ем. Ем вечером, дома, чтоб за ночь все прошло. Работаю я на почте — на машине по району почту развожу. Маршрут знаю, где какой туалет, где какие кусты, извините. Куда не знаю, не езжу. К дочке в Казань не ездил год, там автобус три с половиной часа без остановок. У внучки это… год же ей исполнился в декабре… Так я это… не поехал. Сказал, что машина сломалась.

Он замолчал, но и я не стал ничего пока говорить, потому что торопить его было нельзя.

— Я думал, что это теперь просто я такой и все тут, ниче не поделаешь, — сказал он наконец. — А тут вы Зое про палец сказали, что это не возраст, мол, и терпеть не надо, что лечится, мол, и я подумал: а вдруг и у меня что-то такое. Спросить только при всех не смог… Стыдновато как-то.

— Правильно, что не стали при всех, — одобрил я. — Семен, теперь я буду спрашивать, а вы отвечайте как есть, не стесняйтесь. Сами понимаете, я тут всякого наслушался. Мне надо понять, от чего это у вас, а не только с каких пор. Кровь в стуле бывает? Или, может, стул черный, как деготь? Бывает такое?

— Нет. Никогда.

— А ночью бывает, что просыпаетесь и бежите в туалет?

— Нет. Ночью я сплю. Такое только после еды.

— А сам стул какой, водой или кашей? Какого цвета?

— Водой, — тихо сказал он, глядя в пол. — Светлый такой, желтый. И пахнет… ну, плохо.

— За этот год похудели?

— Килограммов на шесть. Так я ж не ем почти ничего.

— Температура за этот год не поднималась? Суставы не болели, во рту язвочки не выскакивали? — Он мотал головой на каждый вопрос. — А в семье кто-нибудь серьезно болел животом, опухоли кишки были?

— Нет. Отец с сердцем, мать так, по-женски.

— Лекарства какие-нибудь принимаете?

— От поноса, когда ехать надо. По три-четыре таблетки, чтоб наверняка. Иногда порошок глиняный этот. Больше ничего.

— Какие именно таблетки? Название помните?

— Не помню. Маленькие такие. В аптеке спросил «от поноса», дали. Коробка дома.

— Коробку мне привезете или передадите, мне надо посмотреть, — сказал я. — А три-четыре разом — это не наверняка, а наугад: сколько их можно за раз и за день, зависит от того, что в них, а этого мы с вами сейчас не знаем.

Я попросил его лечь на кушетку и задрать свитер. Осмотрел: четыре беленьких рубчика на своих местах, живот мягкий, не вздутый и безболезненный, да и печень не выступает. Все, что можно было нащупать, было в порядке, а то, чего нащупать нельзя, я посмотрел иначе.

Диагностика завершена.

Объект: Ошаев Семен Ильич, 54 года.

Основные показатели: температура 36,5 °C, ЧСС 70, АД 128/82, ЧДД 14.

Обнаружены аномалии:

— Состояние после удаления желчного пузыря. Проходимость желчных протоков не нарушена.

— Желчнокислотная диарея: избыточное поступление желчных кислот в толстую кишку при непрерывном, не связанном с приемом пищи, выделении желчи. Всасывание желчных кислот в подвздошной кишке не нарушено. Признаков воспалительного заболевания кишечника, целиакии, недостаточности внешнесекреторной функции поджелудочной железы, новообразований кишечника не выявлено.

— Признаки недостаточного питания: снижение мышечной массы и подкожного жирового слоя.

Все сходилось: и сроки, и утро, и жирное, и вода. Не сходилось только одно у меня в голове — что человек год не ездил к внучке, потому что врач велел ему привыкать. Вот же…

— Семен, значит так, — решительно сказал я. — Я сейчас объясню простыми словами, что с вами происходит. Желчный пузырь был у вас образно говоря, складом. Печень производит желчь понемногу и все время, а пузырь ее копил и выдавал порцией, когда вы садились есть, чтобы переварился жир. Пузырь убрали, склада нет, и теперь желчь идет в кишку постоянно, ели вы или не ели. Большую часть желчных кислот кишка забирает обратно, с этим у вас все в порядке. Но до толстой кишки их теперь доходит больше, чем ей положено, а она на них отвечает одним способом: тянет в себя воду и гонит все наружу. Отсюда вода вместо стула, желтый цвет и то, что вы несетесь в туалет после еды. Это не вы так устроены, это болезнь. У нее есть название, и она лечится.

Он поднял голову.

— Лечится?

— Конечно лечится. Не за вечер и не одной таблеткой, но лечится. Есть лекарство, порошок, «Холестирамин». Его разводят в воде и пьют, он связывает желчные кислоты прямо в кишке, и они выходят вместе с ним, а не гонят из вас воду. Начнете с малого — четыре грамма один раз в день, утром, в стакане воды. Через неделю скажете мне, как стул. Если не наладился, прибавим. И еще одно: никаких таблеток вместе с ним, он и их свяжет. Что бы вы ни пили, пейте за час до порошка или часа через четыре после. Через месяц посмотрим, как он у вас работает. Если не заработает как надо, тогда направим вас к хорошему гастроэнтерологу в Йошкар-Олу. Это понятно?

— А есть-то мне что? — озабоченно спросил Ошаев. — Пока порошок этот куплю, пока он подействует…

— Да ешьте обычную еду, Семен, просто жирного поменьше, некоторым от одного этого легче. А главное, ешьте нормально, а не голодайте, потому что худеете вы главным образом не от поноса, а оттого, что не едите.

— Так на маршруте-то как быть? — не понял он. — Поем, и через полчаса ищи, где встать.

— Так вы ешьте утром дома, Семен, и выезжайте не после еды, а после туалета, раз уж позыв у вас приходит через полчаса. Если так не получится, ешьте дома хоть немного, а остальное там, где по маршруту знаете туалет. Так — пока не полегчает.

— Сергей Николаевич… — заговорил он, не поднимая глаз, после чего с надеждой посмотрел на меня: — А в Казань, как думаете, когда я смогу… к дочке с внучкой?

— Когда «Холестирамин» заработает, — ответил я. — Как хотя бы недельку с ним сможете прожить без беготни по кустам на трассе, так и езжайте. А дочери скажите правду: что болели, стеснялись и теперь лечитесь. Внучке, думаю, в ее годик объяснять ничего не надо — ей главное, чтобы дедушка все же приехал.

Семен Ошаев сидел, держа шапку на коленях, и я видел, что он не верит, но очень хочет верить.

— Это точно не рак, Сергей Николаевич? — наконец тихо спросил он то, что давно крутилось у него на языке и в голове, буквально выдавил из себя. То, что, скорее всего, не давало спокойно заснуть и вообще жить.

Сказать без анализов, что «точно нет», не позволяла врачебная этика. Но блудословить и приплетать все это — оставить человека сомневаться, поэтому я просто сказал:

— Это точно не онкология, Семен. Поверьте моему опыту.

Облегченно кивнув, он аж просветлел весь и даже чуть весело спросил:

— А жене можно сказать?

— Нужно. Правда, она наверняка уже знает, но объяснить подробнее, конечно, не помешает. Она же тоже переживает, Семен.

Он кивнул и убрал шапку с колен, надел ее и снял снова, потому что мы были в помещении. Волновался человек.

Я записал ему название лекарства и проводил до лестницы. У поста дремала над журналом Тайра Терентьевна, и Ошаев, проходя мимо, сказал ей «спасибо», а она ответила «на здоровьечко».

Вернувшись в актовый зал, я взялся помогать Александре Ивановне, Диане и Марине со стульями.

— Идите спать, Сергей Николаевич, мы сами справимся, — сказала Сашуля. — Правда, девочки?

— А то! — широко зевнув, воскликнула Марина.

— Иди отдыхать, Сережа, — проворковала Диана, и Носик обожгла ее испепеляющим взглядом.

О как! А тут, оказывается, страсти какие кипят! Но вникать в это я не стал, потому что дико устал.

— Да ничего, сначала помогу, — настоял я.

Мы сложили последние стулья, Сашуля выключила люстры, и в темном зале, пока она искала ключ, передо мной развернулось:

Получено очков социальной значимости за заботу о здоровье общины: 220.