В воздухе плавали крошечные фрагменты огромной головоломки, а отец и другие мусорщики собирали эту головоломку воедино. «Воздух — это книга, и ты можешь научиться ее читать», — сказал он Леали. Она-то хотела, но мать настояла на том, чтобы она получила достойное образование в настоящей школе, и они купили участок на Тауре-Два.

А потом Юстас Лолл и его дружки запретили охоту за мусором.

— Это закрепляет за Абиссом репутацию нации паразитов, — заявил Лолл. — Кроме того, нам незачем рыться в чужом мусоре. У нас теперь есть Промышленность.

Ее отец не смог ни перепродать бизнеса, ни получить сколько-нибудь достойную цену за свой корабль. Леали так больше и не довелось потанцевать на его корпусе.

К появлению Шоны она уже сидела и допивала вторую пинту эля — «Саргассового светлого». Леаль подобрала себе местечко у низкой кованой ограды, отгораживающей хаос караван-сарая от уличного движения. Эйфория от танца понемногу улетучивалась, и ее практичная натура сосредоточила мысли на настоящем; пусть бы даже сновавший мимо самый разный народ весь разом встал на уши — она и то все равно бы не заметила. Тем не менее приближение Шоны она сразу уловила: тонкое металлическое позвякивание ее серебристого экзоскелета ни с чем невозможно было спутать.

Шона и впрямь была этюдом, исполненным во плоти и серебре: она слишком большую часть детства провела в свободном падении и теперь была необычайно высока и стройна. Изгибы ее опорного каркаса украшали полудрагоценные камни и лаковые инкрустации; он выглядел очень красиво, хотя его назначение и было очевидно. Даже Шонин подбородок обрамляли филигрань и фаянс, и все же она держалась с достоинством, несмотря на частые головные боли и ломоту в спине, которые порой выбивали ее из колеи на несколько дней. Она слишком гордилась своей жизнью в условиях тяготения, чтобы отказаться от нее.

А еще она гордилась дружбой с Леалью — особенно оттого, что они вышли из схожих окружений.

Она села, умостила подбородок в ладонях и сказала:

— Рассказывай.

Леаль принялась рассказывать. Она рассказывала ей сквозь слезы и гневно кривя рот; она рассказывала, широко жестикулируя и презрительно пародируя Хакнера и декана. Она рассказывала, порой замолкая и впиваясь взглядом в столешницу, в то время как ее руки, одержимые собственным неистовством, медленно рвали бумажную салфетку, кусочки скатывали меж бледных пальцев в шарики и резко и импульсивно швыряли их на пол.

Через какое-то время движение на улице поредело. Приближалась Ремонтная смена, но гриль-харчевня — такое место, которому следовало оставаться открытым в Ремонтную смену, чтобы обслужить ее работников. Шона, быстро сбегавшая закрыть свой магазин, только что вернулась, а Леаль обессиленно откинулась на стуле, когда раздался бархатистый мужской голос:

— Смотрите-ка, кто тут сидит!

Леаль моргнула, повернулась и увидела сверкающую золотом пряжку ремня и неоново-зеленый китель флотского офицера, перегнувшегося через черную ограду. Подняв взгляд, она увидела приветливое, красиво очерченное лицо лейтенанта Бруна Мафина, улыбавшегося ей.

— Ого, да вы, дамы, понятию «жидкий обед» придали совершенно новое значение.

Леаль опустила взгляд на разгром на столе между собой и Шоной. Там ежились маленькими деморализованными кучками изодранные салфетки, пустые тарелки и пинтовые стаканы — очевидное свидетельство напряженного разговора по душам.

— Леали нужно приободриться, — сказала Шона. — Присоединишься к нам?

— Не против, пожалуй. — Брун перепрыгнул через ограду, затем подтащил пустой стул от соседнего стола. Он развернул его в обратную сторону и сел, скрестив руки на спинке. — В чем, собственно, проблема?

Брун был — отчетливо и ясно — настолько до невозможности хорош, что Леаль даже не строила фантазий с его участием — только о том, что когда-нибудь встретит кого-то, кто мог бы на него походить. Он был красив, энергичен и умен, честен и храбр.

Она не собиралась признаваться ему в своем унижении.

— Просто скверный день на работе, — сказала она с улыбкой.

— У меня такие бывают, — сказал он. — Обычно они заканчиваются шрамами.

— Этот вполне может их оставить.

— Знаки доблести, — сказал он, возвышенно взмахнув рукой. — Носи их с гордостью. — Он повернулся к Шоне. — Что вы пьете?

Они немного почесали языками, и настроение Леали улучшилось. Брун служил на «Молоте», одном из самых престижных линейных кораблей Абисса, но своим назначением был не особенно доволен.

— Проблема с большими кораблями в том, что их выводят наружу только ради крупных столкновений, — сказал он. — Не слишком экономически выгодно патрулировать свои границы на дредноутах. Мы проводим все время в порту или на парадах. Где уж тут веселье?

— Мне вчера бы пригодился дружественный дредноут — или вообще любой патрульный корабль, — призналась Леаль. — Я заблудилась, когда возвращалась с Тауры-Два.

Он остро взглянул на нее.

— Ты летела одна?

— Пришлось. Моя мать жила на Тауре, умерла в прошлом году. Я ездила туда и обратно каждые выходные, улаживала дела с поместьем. У меня есть в доках свой собственный куттер. — Она задрала подбородок, гордясь тем, что удивила его этим маленьким фактом.

— И что же произошло?

Она поведала свою историю, а Брун внимательно слушал. Шона уже слышала эту историю, поэтому улыбалась, когда Леаль начинала приукрашивать ее в свою пользу. Когда Леаль закончила, Брун нахмурился и покачал головой.

— Удивительно, что призраки позволили тебе уйти, после того, что они вытворяли.

— Что значит «вытворяли»? Призраки никогда ничего не «вытворяют».

— Нет, эти смышленые ублюдки усвоили урок, что значит прямая стычка с нами. — Он язвительно улыбнулся. — Они крадутся вдоль внешних границ, где почти нет судоходства. Там такая скудная добыча, что они вынуждены забираться все глубже. Я не удивлюсь, если они дотянулись до Арасенских гробниц.

— Подожди-ка. — Леаль была озадачена. — Ты хочешь сказать, что зимние призраки занимаются… чем? Контрабандой? — (Он покачал головой.) — Пиратством?

— В это трудно поверить, я знаю. Но произошли набеги — нападения на корабли и города. И все же, — добавил он с сожалением, — это мелочь, занятие не для корабля таких размеров, как мой. Мы остаемся в порту, а другие ребята тем временем развлекаются,

Леаль и Шона отозвались подобающими сочувственными возгласами. Брун понежился в их сопереживаниях; но затем нахмурился и посмотрел на свои массивные наручные часы.

— Кстати к слову, мне пора возвращаться. И там снова все, что движется — красить, а что нет — тому честь отдавать. Или наоборот, как-то так…

И удалился не торопясь — безмятежный, ибо абсолютно точно знал, кто таков он сам и каково его место в мире. Шона вздохнула, потом сказала:

— Завтра мне придется открыться пораньше, чтобы скомпенсировать сегодняшнее закрытие…

— Хорошо, намек понят.

Леаль подала знак официанту, и через несколько минут они с Шоной расстались посреди медного проспекта.

— Ты только крепись, — сказала Шона, узвякивая прочь. — Твое время придет, Леаль.

Этого незначительного напоминания о событиях дня оказалось достаточно, чтобы Леаль снова погрузилась в уныние. Она уже было собралась отправиться домой, но так и не смогла себя принудить. Вместо этого отправилась бродить по закрытым рынкам, наблюдая, как груженые грибами маршрутки и набитые ящиками грузовики завозят товары, только что прибывшие с кораблей, которые скопились на городской оси.

Здесь повсюду царили привычные звуки лязгающих механизмов и перебранивающихся рабочих — по крайней мере, до тех пор, пока она не завернула за угол и не увидела поставщика, препирающегося с группкой лавочников. Запах подсказал ей, что это рыбный рынок. Грузовики с укрепленными спереди паровыми ковшами подбирали отбросы и сломанные ящики, с шумом сбрасывая их в бункеры на колесах; сквозь этот грохот ей удалось расслышать их спор.