— Все в порядке, — сказала она, — просто еще один вольномыслящий.

Со всех сторон закивали с пониманием и сочувствием, и люди вернулись к своей работе.

— Теперь, — обратилась она к более амбициозному студенту, — давайте поговорим о Великом Отказе.

Тот стиснул свои заметки, прижав к груди.

— Она здесь? Леаль! Вот ты где! — Она узнала голос, но обладатель его пробирался меж баррикадами из столов, корзин и картотечных шкафов с нехарактерным для него волнением.

— Погодите, — сказала она своему студенту, затем снова выглянула из проема. — Что случилось, Исли?

Секретарь декана остановился у входа.

— Леаль, я искал тебя с самого начала смены! Я говорил тебе, что это произойдет, но ты отмахивалась. Ты слишком цинична для такой молодой особы, или я тебе это не говорил?

У Исли Фенчера было лицо словно лезвие топора, кустистые брови и забавные подвижные усики, вечно подвижные, точно вибриссы. Он ходил в одежде сплошь в острых складках, будто не сшитой из ткани, а сделанной из бумаги, как оригами — стиль, популярный лет двадцать назад. Леаль ему симпатизировала, но способна была вытерпеть его общество не дольше десятка минут за раз, прежде чем его обильные словоизвержения брали верх над ее терпением. Тем не менее Исли был безобиден и услужлив, и, вероятно, действительно нуждался в друге или хотя бы какой-то связи с иным поколением, кроме своего собственного.

— Извините. — Она протиснулась мимо студента, посмотревшего на нее слегка обалдевшим взглядом, и оправила на себе одежду со всем возможным достоинством. — О чем вы говорите, Исли?

— Тебя вызывают! Вызывают, говорю тебе. Догадываешься, что это означает?

Леаль почувствовала прилив возбуждения, но персоналу этого не стала показывать.

— Мне не придется догадываться, если вы мне скажете. — Исли вдруг сник, и Леаль покачала головой. — Вы хотите сказать, что не знаете? Вселяете в меня надежды, не зная, что там на самом деле?

— О, Леаль, но уже время, самое время, — сказал он, размахивая руками для пущего подчеркивания своих слов, пока шел вслед за ней между столами. — Тебя чересчур часто обходили стороной, чтобы теперь это не произошло. Только подумай! Должность преподавателя на полную ставку. Ну, придется тебе закатить еще одну вечеринку.

Леаль скосила глаза на Фенчера, ибо за болтовней они уже двигались по коридору.

— Исли, я никогда не закатывала вечеринок.

— Именно потому и должна.

— Вы видели мою квартиру?

— Нет, потому что ты никогда не приглашала меня к себе.

— Так если бы вы видели мою квартиру, вы бы поняли почему.

Он что-то говорил дальше, но она уже не слушала. С тех пор как Леаль впервые ступила в это здание — еще восторженной студенткой — и смены не проходило без того, чтобы она не воображала, как будет выглядеть ее имя, врезанное в латунную табличку на одной из факультетских дверей. Когда-то она мечтала быть достойной такой чести, и муки от незнания, сумеет ли она достичь таких высот учености и знаний, были ужасны — и прекрасны. Тогда она и представить себе не могла, что муки от понимания того, что она достойна, будут еще хуже.

Но она не поддастся под натиском Исли, не станет окрыляться надеждой. Он-то так хотел увидеть, как немедленно засияет ее лицо! Это укрепило бы его веру, что мир вознаграждает скромность и терпение; но это требовалось ему, не ей. Леаль скрестила руки и замолчала, вышагивая неровными, отрывистыми шагами в сторону деканского кабинета. Она не смотрела ни влево, ни вправо. Исли, после нескольких еще нескладных попыток создать легкомысленный настрой, заткнулся, а когда они подошли к лестнице, вовсе отстал. «Ну… удачи», — сказал он, помахав ей рукой. Она принялась спускаться по скрипучим, основательно износившимся ступеням.

Она слышала, как свистит ветер за стенами лестничного пролета. Леаль знала, что если прикоснется кончиками пальцев к деревянным панелям, то почувствует слабую дрожь и холод от вращения городского колеса. Сейчас она находилась под ним.

Какой-то университетский чиновник, имя которого теперь затерялось в пучинах времени, обнаружил, что ни один кабинет в здании Изящных Искусств не велик достаточно, чтобы вместить его эго. Местные постановления запрещали ему возводить какие-либо пристройки вокруг здания или над ним, посему он спустился вниз. В конце концов, на обтекаемой нижней поверхности колеса было достаточно свободной площади. Там с ним соседствовали бы лишь ребра-радиаторы да трубы для сброса стоков. Он поручил выстроить просторное восьмиугольное помещение с окнами по четырем скошенным наружу стенам, и прикрутил свой массивный железный стол в носовой части этого огромного зала. Коль скоро окна смотрели в сторону вращения городского колеса, казалось, что все в черном небе позади него стремительно рушится вниз. Или же (и, возможно, так им и задумывалось) он и его стол казались вечно вздымающимися сквозь исчерна-синий воздух, обгоняя огни, корабли и облака. И панораму этого взлета венчали оконные притолоки с резными херувимчиками.

Декан Поррил в стандарты этой комнаты никак не вписывался. Он сидел сгорбившись под этими фантастическими окнами, и единственная настольная лампа выписывала его помятые, удрученные черты на полотне темного воздуха. Окружающие его неясные фигуры херувимов извивались и выкручивались, словно пытались избежать его давящей унылости. Окна зловеще дребезжали от жестокого встречного ветра, рожденного вращением колеса. Перо Поррила неслышно царапало сопротивляющуюся бумагу какой-то не то служебной записки, не то заявки. Если не считать самого декана и лампы, просторные акры черной железной столешницы были абсолютно пусты.

Поррил увидел появившуюся Леаль и как-то уменьшился, словно изыскал способ еще сильнее вжать плечи в торс.

— Леаль, — хрипло пробормотал он. — Как любезно, что вы зашли.

Она огляделась, но в комнате больше никого не было. Плохой знак. Она придвинула один из тяжелых дубовых стульев и села напротив Поррила, настороженно ожидая, пока декан покончит с тем, что он там писал.

Наконец он отложил перо, посмотрел на нее и вздохнул.

— Леаль, с тех пор как вы присоединились к нашей маленькой команде, вы проделали выдающуюся работу.

— О, спасибо, сэр. Мне нравится мой предмет.

— Как вы знаете, в последнее время с финансами туго. Правительство без особой симпатии относится к обучению чему-либо «непрактичному».

Леаль подавила смешок при этой саркастической реплике Поррила; враждебность нынешнего режима к любого рода образованию вошла в легенду.

— Однако они продавили Закон о Возрасте, устанавливающий, что Вирга бесконечно стара, — сказала она, чтобы поддержать его и подвинуть на продолжение. — С одной стороны, они отказываются финансировать половину учебной программы, а с другой — хотят законодательно постулировать самую истину.

— Несмотря на это, — сказал Поррил, слегка выпрямляясь в своем кресле и тем самым являя определенную энергичность, — мы стойко держались, проведя замену профессорам Ардости и Гаррулу после их ухода на пенсию в прошлом году. История по-прежнему входит в учебную программу, Леаль; если принять во внимание все привходящее, я считаю это маленьким триумфом.

— Абсолютно, сэр.

— Что подводит меня к вопросу о вас. Вас раз за разом обходят стороной с назначением, для которого вы более чем квалифицированы. Мы с советом обсудили это и согласились, что это вопиющая несправедливость. Вы полностью заслуживаете должности доцента, а не просто прозябать в качестве ассистента преподавателя и инструктора на полставки. «Такая ситуация недопустима», — сказал я им. «Леаль — одна из наших лучших и талантливейших!»

— Слышать от вас такое, сэр, многое значит для меня. — Леаль позволила себе впустить надежду. Может быть, Исли действительно знал, что ее ждет, но не имел разрешения подтвердить ей это или опровергнуть.

— Вы бы начали работать, — сказал он, — когда прибывает основная масса новых студентов из внешних провинций, — как доцент, с собственным кабинетом, на постоянном контракте и все такое.