Я подошёл и обнял жену. Молча, просто постояли вот так…

— Спасибо, лучше, — строго заявила она, потом обратилась к служанкам: — Ну? Чего стали? Продолжайте.

Меня тоже одевали долго. Белая нижняя одежда, поверх неё парадное облачение, тяжёлая ткань, золото, пурпур. От некоторых элементов я отказался сразу, другие пришлось оставить, потому что без них, как мне объяснили, «теряется смысл». Смысл весил килограммов пятнадцать и безжалостно давил на плечи. На ноги надели красные сапоги — вот это греки отстояли насмерть. Императорская обувь, символ власти василевса. Я посмотрел на собственные ноги и покачал головой.

— Красиво, — заметил Макаров.

— Маскарад, — пробурчал я.

Секретарь сделал вид, что не услышал. Да и чего со мной спорить? Тем более что ложь ненавижу. А он явно же солгал, говоря, что наряд на мне красивый. Много всего, а от золота: креста, бармиц, короны, простецкой, как по мне, но из золота, отчего она была ну очень тяжела.

В какой-то момент нас с женой разделили. Её стали готовить отдельно. Так что окончательный результат, как нарядили василису, я увидел уже перед выходом и несколько секунд действительно не смог ничего сказать.

Она была в тяжёлом светлом платье, поверх которого лежала расшитая золотом императорская мантия. Волосы убраны, на шее жемчуг, скорее по моде века так… начала пятнадцатого, лицо почти без привычной мягкости — спокойное, собранное. Не девочка. Не женщина, которую я когда-то знал совсем другой. Императрица.

Маша заметила, как я смотрю.

— Что? Что-то не так? — заволновалась она.

— Ничего. Всё так… непривычно, но это нужно вытерпеть. Мне тоже кажется, что я в маскарадном наряде…

— Тоже? Значит, и я? — уже громко, в голос, так что развернулись все слуги, что были в комнате, даже стражники повели глазами, сказала она.

— Красавица, — протяжно сказал я и поцеловал жене руку.

Она улыбнулась.

— Вот теперь верю. Нельзя иначе.

— Только не двигайся быстро. Если упадёшь под весом всего этого, поднимать будут человек шесть.

— На себя посмотри.

Да. Два павлина. Даже посчитал за лучшее, что я не «изобрёл» в этом времени фотоаппарат. Впрочем… на церемонии будут сразу три художника, которые должны сделать наброски для картин, чтобы после их написать.

Процессия двинулась, когда над городом уже занимался день. Улицы были заполнены людьми. Не только греками. Я видел армян, славян, русских солдат, купцов, европейцев, турок. На крышах сидели люди. Из окон свешивались ковры и ткани. Русские гвардейцы стояли вперемешку с телохранителями. Над колонной несли кресты, хоругви, знамёна. Звонили колокола. Где-то далеко отвечали корабельные пушки.

Опасно, да. Но впервые, наверное, перед тем, как кого-то допустить к «просмотру представления», людей проверяли на наличие оружия. Ну и я был ещё облачён в кольчугу, как и жена. Так что я всерьёз беспокоился, как бы в обморок Маша не упала от такой тяжести.

Идти пришлось недолго. И не понимаю, почему не проехать было. И скоро над нами, словно бы обращённая к небесам и уже там частью находившаяся, поднималась Святая София.

Я видел её много раз. Но в тот день она выглядела иначе. Минареты никуда не исчезли. Я специально запретил их ломать только ради красивого символического жеста.

Камень не виноват в том, кто молился возле него последние столетия. Но полумесяцы уже сняли там, где это требовалось, внутри убрали следы поспешного переустройства, открыли то, что можно было открыть без разрушений, очистили пространство.

Работы предстояло ещё на годы. Некоторые христианские изображения, пережившие века под штукатуркой и побелкой, только начинали возвращать. Где-то виднелись повреждения, где-то стены оставались голыми. И от этого всё выглядело даже сильнее. Не новая декорация. Возвращённый храм. Нет, храм для двух религий. И пусть моё имя будут связывать с веротерпимостью и ставить в пример.

Когда мы вошли, я остановился. Вот теперь уже не для церемонии. Просто остановился. Огромное пространство уходило вверх так, что человек мгновенно становился маленьким. Свет падал из окон под куполом, растворялся в дыме ладана и превращался в широкие золотистые полосы. Где-то наверху блестела мозаика. Пламя сотен, а может, тысяч свечей дрожало в полумраке. Запах ладана был настолько густым, что его почти можно было потрогать. Хор начал петь, и звук поднялся под купол, отразился от стен и вернулся к нам уже не человеческими голосами, а чем-то огромным.

Я невольно перекрестился. Маша рядом сделала то же. Впереди стояло духовенство. Русские архиереи рядом с греческими. Золотые и белые облачения, кресты, митры, свечи. Жаль, что Феофана только не было. Патриарх просто не успел бы к поспешной церемонии. Ну и отвлекать его не хотелось. Пусть заканчивает улаживать дела церкви.

И вот тогда я впервые почувствовал не гордость. Страх. Настоящий. До этого всё можно было объяснить войной. Я царь России. Русская армия победила. Мы заняли город. Политика. Стратегия. Пушки, деньги, солдаты, договоры. А сейчас меня собирались назвать наследником власти, которая умерла почти триста лет назад. Причём я сам это придумал. Дурак.

— Поздно убегать, — очень тихо произнесла Маша.

Я повернул голову.

— Я что, сказал вслух?

— Нет. У тебя лицо такое.

— Какое?

— Как перед очень плохой идеей, — продолжала шептать она.

— Значит, нормальное. И, если что, у тебя руки колотятся, — шептал я ей.

Она едва заметно улыбнулась, и стало легче. Вместе все тяготы переживём, пусть бы и венчание на империю ромеев.

Москва.

9 мая 1727 года.

Новый Императорский Московский дворец казался чуждым зданием в старом купеческом городе. Пока ещё казался. Москва пусть и не такими масштабными проектами и не с такой скоростью, как Петербург или Севастополь, но всё же преображалась прямо на глазах.

Канцлер Российской империи Иван Иванович Неплюев поймал себя на мысли, что ещё недавно воспринимал Первопрестольную совсем иначе. Все эти усадьбы, кривые улицы, дворы за высокими заборами, бесконечные церкви, теснота Китай-города — всё напоминало о прежней России, той, которая уже никогда не вернётся.

Но теперь сквозь старую Москву буквально прорастала новая, и происходило это не только в людях, одежде или экипажах на улицах. Менялся сам камень. Менялась основа, мысли, сердце и душа страны.

Становилась ли она хуже? Спорный вопрос, на который обязательно найдутся те, кто скажет, что есть нечто потерянное, что изменилось раз и навсегда и смахнет слезу по этому «нечто».

Но ребенок, который в детстве был одним, обязательно меняется по мере взросления. И вот уже не мальчик, а мужчина. Он помнит, как оно было, он может идеализировать детство, но не вернется туда никогда, даже если бы и появилась возможность. Он другой, его изменила и внешняя среда, и родители упустили то воспитание, которое считали единственно верным.

Нужно ли отпускать такого ребенка? Если он успешен, живет в радости и открытыми глазами смотрит в будущее, то конечно же никто и ничто не остановит его на пути.

Так и Россия. Она сохранила память, и даже больше, многое в характере, от своих родителей, от Московской Руси. Но она взрослее, успешнее, образование и рвется вперед, чтобы наверняка жить лучше, богаче и славнее, чем старые родители.

И многое сохраняли. Особенно Неплюеву нравилось, что новые московские здания отличались от петербургских. Иностранные архитекторы, в огромном количестве работавшие теперь в русских городах, совершенствовали своё искусство и одновременно сами понемногу становились другими.

Их заставляли присматриваться к русским традициям, спорить с заказчиками, учитывать климат, снег, привычки и вкусы людей. В итоге рождалось нечто странное, порой даже чрезмерное, но уже узнаваемо своё.

Классицизм соседствовал с русскими кровлями, каменные фасады венчались куполообразными завершениями, античные колонны уживались с металлическими крестами и башнями, в которых без труда угадывалось родство с кремлёвскими. Иногда всё это напоминало химеру, словно кто-то решил скрестить ежа с собакой, но Неплюев понимал: собственный стиль именно так и появляется — через ошибки, споры и попытки перестать бездумно копировать чужое.