— Государь?

Я коснулся пальцем Бухареста.

— Кантимира начинайте готовить тоже. Только осторожно. Пока он ещё не государь. Но он уже в Яссах.

— Муж мой… Александр Иванович, — явно несколько переигрывая усталость к нам в комнату вошла Мария Кантемир.

Она плюхнулась в свободное кресло.

— И они называют нас варварами… — начала Маша.

А я поймал себя на мысли, что Румянцев конечно чиновник, но как-то уютно мне в его присутствии. И Маша, как посмотрю, не манерничает, а как в компании близких друзей ведет себя.

Белград.

5 мая 1727 года.

После позднего ужина, нескольких последних распоряжений и короткого сна мы отправились обратно в Царьград.

Соглашения были подписаны. Да и куда бы делись австрийцы. Тем более, что я давал им возможность сохранить лицо. Поблажек было много, а если их еще и вдумчиво обработать и правильно преподать обществу, то без войны Австрия тоже в победителях.

Так, австрийские торговцы будут иметь право почти беспошлинной торговли на новых землях. Почти, так как хоть что-то сербы, или греки, болгары, должны будут получать для собственного развития. Но это будут пошлины только въездные на территорию Славянского Союза. Одна въездная пошлина, и торгуй дальше где и как хочешь.

Дальше я гарантировал проходы австрийских торговых кораблей через проливы. Дунай… он объявлялся рекой открытого прохода. Ну и земли… небольшую, но часть Валахии я отдавал австрийцам. И все… Хватит.

Вы выехали почти так же неожиданно, как и прибыли, в предрассветный час, налегке, быстро, отправив вперед загодя отряд с большим числом лошадей. Понятно, что в Римской империи почтовые станции находились даже в чуть лучшем состоянии, чем в России. Но я надеялся только на своих коней, на свои «станции».

А потом был Белград. Ранее мы проскочили его, не останавливаясь. Я понимал, что день-два, но нужно уделить времени сербам. Не сербскому руководству, которое я решил проучить. Народу.

Город, да и весь сербский народ, наверное, решили что Россия победила, турок прогнали навсегда, а впереди теперь непременно будет новая жизнь — богатая, свободная и справедливая.

И попробуй объясни людям, которые ещё несколько недель назад ждали турецкого штурма или резни, что в большой политике слово «навсегда» вообще лучше употреблять пореже. Да и не хотел я разочаровывать и одергивать людей. И сам поддавался всеобщему ликованию.

Нас встречали так, словно война уже закончилась, хотя достаточно было посмотреть по сторонам, чтобы понять: ничего здесь ещё не закончилось. На дальних подступах к городу чернели земляные укрепления, кое-где ещё стояли разбитые турецкими ядрами дома, на стенах виднелись свежие выбоины, а один из бастионов выглядел так, будто какой-то великан откусил от него кусок.

Камень был белёсым на старых сколах и почти чёрным там, где его лизал огонь. На улицах попадались заколоченные окна, выгоревшие крыши, груды битой черепицы. Возле одной церкви вместо части ограды торчали обугленные столбы, а чуть дальше люди уже растаскивали развалины соседнего дома и складывали уцелевший кирпич ровными кучами.

Запах войны тоже никуда не делся. Гарью тянуло даже после дождей, от реки доносило сыростью, лошадьми, рыбой, навозом, а кое-где ещё чувствовался тот тяжёлый сладковатый дух, который я научился узнавать слишком хорошо. Мёртвых старались хоронить быстро, но война всегда оставляет после себя то, что невозможно убрать за несколько дней.

За городской чертой виднелись свежие могильные холмы, возле которых стояли деревянные кресты, а на некоторых улицах женщины ещё носили чёрное. У одного дома я заметил старуху, которая совершенно неподвижно сидела на лавке возле выбитой двери.

Казалось, что стенания и плачь должны раздаваться над городом и его окрестностями, но это было не так. Руины рыдали, кресты на могилах мираточили, а люди…

Они улыбались, смеялись в голос, кричали, махали руками, бежали за нашей колонной, а мне казалось, что тут выстроились погибшие русские воины и осуждающе крутят в безмолвии головами.

Белград праздновал. Люди высыпали на улицы целыми семьями. Мужики снимали шапки, женщины поднимали детей над головами, чтобы те увидели русского царя, кто-то бросал цветы прямо под копыта лошадей. Несколько раз пришлось придерживать коня, чтобы не наступить на какого-нибудь особо восторженного мальчишку.

В толпе мелькали православные священники, ремесленники в кожаных передниках, вооружённые сербы, ещё недавно сражавшиеся с турками. У многих оружие выглядело так, словно его не чистили со времени последнего боя: закопчённые стволы, исцарапанные ложа, потемневшие от крови ремни.

Один здоровенный бородач держал ружьё над головой и что-то орал до хрипоты. Я слов не разобрал, но толпа подхватила, и над улицей прокатилось такое дружное «живео!», что моя лошадь недовольно повела ушами.

Маша ехала рядом в открытой карете, по бокам телохранители, людей оттесняли не менее чем на тридцать шагов по разные стороны. Так то и люди были только на широких площадях и на наиболее широких улицах, которые и широкими-то стали в результате боев, когда целые кварталы были стерты бомбами и фугасами.

Мария сначала улыбалась. Потом перестала. Она тоже увидела раненых. Их было много. Один мужчина стоял на костыле, причём второй ноги у него не было выше колена, но он всё равно выбрался на улицу и махал нам шапкой.

У другого через лицо проходил ещё свежий багровый шрам. Совсем молодой парень, почти мальчишка, держал левую руку на перевязи, а правой прижимал к себе девчонку лет пяти. Та смотрела на нас огромными глазами и крепко держала какой-то цветок, явно предназначенный Маше, но пробиться через толпу не могла. Маша заметила и придержала лошадь.

— Остановись, — сказала она.

Я поднял руку. Колонна встала не сразу. По ней, как волна, прокатились команды, заскрипела сбруя, зафыркали кони. Маша подозвала девочку пальцем, но та испугалась и спряталась за отца.

— Пропустить девочку! — приказал я.

Она, сперва оглядываясь на отца, скоро смотрела чуть ли не влюбленными глазами на Машу. В руках девчонка лет семи-восьми держала одинокий цветочек. Он уже изрядно завял, первые полевые цветы вовсе быстро вянут, но девочка несла цветок, как высшую ценность на земле.

Девочка осторожно вытянула руку.

— Тебе.

Маша с глазами, мгновенно наполняющимся влагой, приняла цветок. Простой, полевой, уже порядком измятый детской ладошкой.

— Спаси Христос, — дрожащими губами сказала Маша.

Это был какой-то символизм. Молодая, с дрожащими руками и цветком, как единственное, чем девчонка владела — это Сербия. Израненная, как во многих местах порванное платье девчонки. Но… девочка благодарна. И будет ли в этом сходство всего сербского народа и отдельной маленькой девчонки? Останутся ли сербы благодарными?

Мария приняла цветочек, вышла из кареты, села на корточки, благо платье было легкое, позволяло, поцеловала девочку.

Вот после этого толпа и взорвалась. До этого кричали громко. Теперь заревели так, что я буквально почувствовал звук грудью. Кто-то начал звонить в ближайший колокол, ему ответил другой, потом третий. Маша выпрямилась, держа этот несчастный помятый цветок в руке, и посмотрела на меня.

— И что я сделала?

— Всё, — ответил я. — Теперь ты мать сербского народа. Поздравляю.

— Не говори глупостей.

— Скажи это им. А когда сербы узнают, что ты… именно ты… создаешь Фонд помощи Сербии, в четыреста тысяч рублей… Когда последует помощь от России всему Славянскому народу. Ты — их мать.

Она покосилась на ревущую толпу и спрятала улыбку. Вот только я прекрасно понимал, откуда взялось это безумное воодушевление. Для людей вокруг нас происходило чудо. Османская власть, которая ещё недавно казалась вечной, вдруг зашаталась. Русские пришли не просто как очередная армия, которая завтра уйдёт.

Я сам публично заговорил о сербском государстве. Не провинции Российской империи, не военном губернаторстве, не очередном пашалыке с другим хозяином, а о собственном государстве. Более того — о государстве, которое должно было войти в новую Ромейскую империю на правах участника конфедерации. Пусть Ромейская империя будет называться Славянским Союзом, по сути, это возрождение православной Византии.