Дворец султана

Султан умирал

Ахмед III, султан османов, государь Константинополя, Адрианополя, Бурсы, Дамаска, Каира и ещё такого количества земель, что полный перечень его титулов занимал бы немало времени. Почти столько, как и титул русского императора. В этом они, как впрочем и во многом другом, Ахмед был похож на императора Петра.

Султан так же хотел провести модернизацию, правда не отказывал себе в роскоши, много внимания уделял строительству не верфей, заводов, а архитектурных ансамблей. Он так же перестраивал армию, но в отличии от Петра, не уничтожил своих янычар-стрельцов, которые продолжали диктовать собственную волю даже и султану.

Так что, скорее всего, был человеком слабее, чем Петр Алексеевич, многое хотел, но большую часть не смог.

И вот теперь нужно было за это платить. За то, что кровь не пролилась на площадях Константинополя, что самолично не рубил головы. Что не смеялся над церковью во время пьяных ассамблей, а был вынужден угождать всячески духовенству. Что не перенес свою столицу и не взял к себе на службу сотни иноземцев, чтобы они двигали страну на пути модернизации и учили русских людей продолжать это дело.

В истории часто так происходило, что те, кто не решился на жестокость, потом сильно проигрывали. Нет в жизни черных и белых, абсолютного добра, хотя зло абсолютное есть.

И теперь этот человек, волей Аллаха получивший свой камень на шее в виде правления в сложнейший для Османской империи период, лежал на широкой постели и уже почти не походил на человека, чьего слова ещё вчера было достаточно, чтобы десятки тысяч людей отправились на войну.

Властитель огромной империи теперь не мог самостоятельно повернуть голову. Дыхание выходило из груди с влажным хрипом, задерживалось, заставляя всех в комнате невольно переставать дышать вместе с ним, а затем возвращалось коротким судорожным всхлипом. Каждый такой вдох казался последним, каждый следующий — почти чудом, и это продолжалось уже настолько долго, что окружающие перестали понимать, чего хотят больше: ещё одного вдоха или конца этой пытки.

Он то терял сознание, то возвращался. Глаза султана молили о пощаде, но было поздно. Те, кто это сделал уже мертвы, а больше… Ну только что волей Аллаха. Ахмед боялся смерти, уже не думал о том, что его страхи видны всем вельможам.

В покоях стояла тяжёлая духота. Окна были прикрыты, хотя за ними уже серело предрассветное небо: никто не хотел, чтобы случайный человек во внутреннем дворе увидел непривычное движение или услышал голоса. Горели свечи и масляные светильники, от их жара воздух становился ещё тяжелее, а к запаху воска примешивались благовония, уксус, пот, кровь и резкая горечь лекарственных настоев.

На низких столиках теснились серебряные чаши, пузырьки, ступки, окровавленные полотенца, ложечки и европейские медицинские инструменты, назначение которых большинство присутствующих не понимало и потому боялось ещё сильнее. Всё великолепие султанских покоев — изникские изразцы, дорогие ковры, золочёная резьба, каллиграфические строки из Корана — превратилось в декорацию вокруг одного-единственного предмета: ложа, на котором умирал человек.

За жизнь Ахмеда боролись пять врачей, четверо из которых были европейцами. Вернее, теперь уже почти не боролись — они оттягивали неизбежное и прекрасно это понимали. И они хотели жить. Еще минуту… две… может произойдет чудо? Человек, осознающий неизбежное, может только верить в чудо.

Ещё несколько часов назад доктора спорили, перебрасывались словами на итальянском, французском и ломаном турецком, требовали кровопусканий, компрессов и настоев, считали пульс, меняли повязки, пытались облегчить дыхание. Теперь говорили мало. Всё, чему их учили университеты, наставники и собственный опыт, было испробовано, а тело султана продолжало медленно сдаваться.

Седой европеец с длинным худым лицом и красными от бессонницы глазами снова приложил пальцы к запястью Ахмеда и держал их там слишком долго. Остальные врачи смотрели уже не на больного, а на его лицо, пытаясь прочитать ответ прежде, чем он будет произнесён.

Наконец лекарь убрал руку, но ничего не сказал. Его пальцы заметно дрожали. Глаза наполнились ужасом. Надежды почти не осталось, и всё же врачи продолжали работу хотя бы потому, что остановиться означало признать поражение, а признать поражение возле ложа османского султана было опасно не только для врачебной репутации.

Никто из европейцев до конца не представлял, что произойдёт с ними после смерти повелителя. Возможно, ничего. Возможно, им заплатят и отпустят. Возможно, следующий султан захочет узнать, почему лучшие врачи столицы не спасли его предшественника. А возможно, кому-нибудь просто понадобится виновный.

В Османской империи расстояние между мешком золота и шёлковым шнуром иногда измерялось одним неудачным ответом.

Поэтому седой лекарь вновь потребовал горячей воды, другой растирал султану руки, третий держал возле его губ маленькое металлическое зеркало, всматриваясь, появляется ли на поверхности хотя бы слабейшее облачко. Дворцовый врач шептал молитву и одновременно считал удары пульса. Пятый что-то растирал в чаше, хотя уже, наверное, сам не верил, что содержимое этой чаши способно изменить хоть что-нибудь. Когда знания оказывались бессильны, каждый обращался к своему Богу, и на короткое время мусульманин, католики и православные оказывались удивительно похожи друг на друга.

Это бала драма, что вот-вот превратится в трагедию. Жестокий реалистичный театр, хотя некоторые присуствующие все еще не осознавали, что это и есть реальность. Что будет после? Не знали ни врачи, ни люди, которые были верны султану.

У стены неподвижно стояли те самые верноподданные, которые не имели права показать страх. Кызляр-ага, глава чёрных евнухов и один из самых могущественных людей султанского дворца, казался высеченным из тёмного дерева. Только глаза выдавали его: они постоянно двигались — султан, врачи, дверь, придворные, снова султан.

Рядом находились несколько высших дворцовых сановников, начальники внутренних служб, представители улемов, секретари, которым пока нечего было записывать, и несколько доверенных слуг. Никто не говорил громко. Даже шелест одежды казался неприличным, словно слишком резкий звук мог оборвать тончайшую нить, всё ещё связывавшую Ахмеда с жизнью.

Особенно тяжело ощущалось отсутствие Великого визиря. Он был далеко, на Дунае, вместе с войском, и в обычное время это означало бы лишь то, что государством временно управляют другие руки. Сегодня его отсутствие превращалось в дыру посреди дворца.

Здесь имелись люди древнее родом, богаче, знатнее, ближе к султану, но не было того, на кого можно было без колебаний переложить главное решение. Если Ахмед умрёт, кто-то должен первым произнести имя следующего государя, послать людей за наследником, взять под контроль ворота, казну, арсеналы и янычарские казармы. Кто-то должен поставить Константинополь перед свершившимся фактом раньше, чем Константинополь сам решит, кого хочет видеть на троне.

Кто? Тут присутствующие терялись. Каждый из них считал, что он может это сделать.

А город лежал сразу за дворцовыми стенами. Огромный, многолюдный, голодный до слухов и совершенно не умеющий хранить тайны. Несколько сотен тысяч людей, тысячи лавок и мастерских, мечети, пристани, кофейни, рынки, янычарские казармы, греческие и армянские кварталы — достаточно одному слуге проболтаться родственнику, одному евнуху купить что-нибудь у знакомого торговца, одному лекарскому помощнику выйти через неправильные ворота, и к полудню о смерти султана будут рассказывать уже на другом конце города. Причём каждый — свою версию.

Издалека донёсся глухой удар. Вероятно, закрылись какие-то ворота. Несколько человек одновременно повернули головы, после чего поспешили сделать вид, будто ничего не произошло.