— Как долго? — наконец спросил один из сановников. — Не нужно уже скрывать. Все и так понятно, пусть и все в воле Аллаха.

Седой врач сделал вид, что не понял.

— Сколько ещё? Или твоя борода окажется в моей руке вместе с головой, а тело я отшвырну прочь, — взревел ага янычар.

Европеец посмотрел на него. Ответить честно не решился.

— Аллах милостив.

Это был ответ.

Он отступил от постели и приблизился к кызляр-аге. Несколько мгновений оба молчали, смотрели на тяжело дышащего воина рядом. Говорить о следующем султане, пока нынешний ещё дышал, было почти изменой; не говорить о нём сейчас было изменой Империи.

— Нужно готовиться, — едва слышно произнёс сановник-евнух.

Он даже не повернул головы.

— К чему?

— Вы понимаете.

— Падишах жив. Презренная ты собака! — взревел янычар.

— Пока, — спокойно ответил евнух.

Кызляр-ага медленно повернулся. В комнате ничего не изменилось: врачи продолжали работать возле постели, служители стояли у стен, за окнами медленно рождалось утро. Но между двумя людьми словно обнажили клинок.

— Следи за словами. Или я убью тебя, — продолжал впадать в неистовство ага.

— Я слежу за Империей, — так же тихо ответил сановник. — Великий визирь на Дунае. Если государь умрёт и город узнает об этом раньше, чем на троне окажется другой Осман, мы получим не наследование. Мы получим янычаров на улицах. Твоих янычар! Нужно послать за шехзаде.

Имя он не произнёс. Не требовалось.

Махмуд.

Сын Мустафы II, племянник умирающего Ахмеда и один из старших мужчин дома Османов. Человек, который почти всю сознательную жизнь провёл за стенами дворцового кафеса и каждое утро просыпался, не зная, станет ли когда-нибудь повелителем огромной империи или состарится в нескольких роскошных комнатах, из которых ему никогда не позволят выйти свободным человеком. Совсем рядом, в пределах одного дворца, находился человек, который мог через час стать султаном, и сам ещё ничего об этом не знал.

По старому обычаю Османов всё было бы одновременно проще и страшнее. Когда-то смерть государя означала начало кровавого счёта внутри самой династии. Победивший претендент получал вместе с троном право устранить тех, кто завтра мог стать знаменем мятежа. Шёлковый шнур не проливал священной крови дома Османов, а потому братья нового султана один за другим исчезали за закрытыми дверями. Мехмед III когда-то приказал задушить девятнадцать собственных братьев. Девятнадцать принцев. Девятнадцать тел, вынесенных из дворца. Даже спустя больше столетия эта память никуда не исчезла.

Но времена изменились. После Ахмеда I престол всё чаще переходил к старшему мужчине династии, а потенциальных претендентов больше не уничтожали автоматически — их запирали. Так появился кафес. Милосердие новой эпохи оказалось весьма османским: человеку сохраняли жизнь, но взамен могли забрать у него двадцать или тридцать лет. Он ел с золотой посуды, спал на шёлке, слушал музыку, видел женщин и слуг, но не мог сделать десятка шагов без разрешения тех, кто сторожил его двери.

И теперь в кафесе ждал Махмуд. А в другой части дворца находились сыновья Ахмеда.

При мысли о них евнух невольно посмотрел в сторону дверей, за которыми начинался скрытый от большинства мужчин мир гарема. Там тоже не спали. Там новости не требовали официальных гонцов: достаточно было увидеть, сколько раз за ночь пробежал евнух, сколько воды потребовали врачи, кого внезапно вызвали к султану и какие лица стали у служанок. Матери шехзаде сидели возле своих детей и слушали шаги за дверями. Кто-то молился. Кто-то беззвучно плакал. Кто-то уже понимал, что вместе с последним вдохом Ахмеда закончится и их прежняя жизнь.

Мустафе было десять лет. Ребёнок, который ещё вчера являлся сыном правящего султана, но именно поэтому после смерти отца становился опасен. Не сам по себе — десятилетний мальчик не мог захватить дворец или поднять янычаров. Опасным было его имя. В минуту смуты ребёнку не обязательно желать трона, чтобы другие захотели посадить его на этот трон. Достаточно одному янычарскому орта, одному влиятельному паше или нескольким улемам объявить, что сын Ахмеда имеет больше прав, чем его двоюродный брат, — и мальчик превратится в знамя гражданской войны прежде, чем поймёт значение слова «война».

Сегодня утром Мустафа мог проснуться сыном повелителя мира, а меньше чем через час стать узником. Его комнаты сменятся другими комнатами, двери начнут запирать снаружи, число слуг уменьшится, каждый разговор будут слушать, каждое письмо — читать. Если новый султан окажется милостив, мальчик проживёт. Возможно, когда-нибудь даже сам получит трон. Если окажется подозрителен — Мустафа проведёт жизнь в ожидании шагов за дверью. А если в минуту опасности кому-нибудь вдруг покажется, что старые обычаи были всё-таки надёжнее новых…

Никто во дворце не забывал, для чего использовали шёлковые тетивы.

— А сыновья? — спросил сановник.

Кызляр-ага сразу понял.

— Что сыновья?

— Их нужно взять под охрану прежде, чем объявят о смерти.

— Государь ещё жив.

— Если начнутся беспорядки, любой из них станет знаменем. Их нужно изолировать.

Кызляр-ага долго молчал. Слово «убить» не прозвучало, но оба о нём подумали. В старые времена именно так и решили бы проблему — быстро, надёжно и чудовищно. Сейчас времена были другими, но люди оставались людьми, страх оставался страхом, а Империя всё так же не любила оставлять возле трона слишком много возможных государей.

Сановник первым отвёл глаза.

— Запереть. Только запереть.

Почему-то после этих слов стало ещё страшнее.

И именно в эту минуту один из врачей резко выпрямился.

Разговор оборвался.

Ахмед открыл глаза. До этого они долго оставались полузакрытыми, мутными, почти ничего не видящими, но теперь в них на несколько мгновений вернулось сознание. Седой европейский врач мгновенно наклонился к нему, дворцовый лекарь оказался с другой стороны постели. Султан смотрел куда-то вверх, потом его взгляд медленно поплыл по комнате, задерживаясь на лицах окружавших людей, словно Ахмед пытался понять, почему все они здесь собрались.

— Великий падишах?

Губы султана шевельнулись.

Никто не разобрал слов.

— Отдайте все?.. Кому? — всполошился ага янычар.

Врач наклонился ниже, почти коснувшись ухом его губ. Возможно, Ахмед назвал имя. Возможно, попросил воды. Возможно, произнёс молитву. Позже несколько присутствующих будут утверждать, что слышали последние слова султана, и каждый запомнит их по-разному.

— Я не могу разобрать, — сказал доктор.

— Пошел прочь, свиная морда! — выкрикнул янычар, отталкивая старика-лекаря с такой силой, что тот упал на пол.

— Нечестивое животное не поминай! — потребовал мулла, до того не прерывавший молитвы в углу.

Ага хотел и ему что-то сказать, но вовремя опомнился.

— Прости, — повинился воин.

В ту же секунду Ахмед попытался вдохнуть.

Не смог.

Лицо исказилось, пальцы слабой рукой вцепились в покрывало. На одно мгновение исчез султан, исчез повелитель правоверных, исчез человек, перед которым склонялись паши, муфтии и иностранные послы. Остался пожилой мужчина, внезапно понявший, что ему не хватает воздуха.

И он испугался.

Это оказалось страшнее всего. Люди возле постели увидели в глазах своего повелителя настоящий человеческий страх — тот самый, который испытывает нищий, солдат, раб, султан, любой человек, когда вдруг понимает, что сейчас умрёт. Перед этой последней чертой не существовало ни трона, ни титулов, ни дворцов.

Седой врач схватил Ахмеда за плечи, другой попытался приподнять его, третий поднёс к губам чашу. Дворцовый лекарь выкрикивал распоряжения. Кто-то потребовал открыть окно, другой тут же приказал его не трогать. Серебряная чаша упала на ковёр, расплескав тёмную жидкость, один из слуг бросился её поднимать и тут же застыл на коленях, поняв, насколько нелепым стало его движение.

— Дышите, государь! Дышите!