Никто не заметил бессмысленности этих слов.

Ахмед снова попытался вдохнуть.

На этот раз воздух вошёл. Глубоко, с хрипом. Грудь поднялась, и все замерли.

Султан выдохнул.

Следующего вдоха не было.

Несколько мгновений никто этого не понимал. Все ждали. Прошла секунда, другая, третья. Седой врач приложил пальцы к шее султана, второй схватил его за запястье, дворцовый лекарь приблизил к губам металлическое зеркало. На блестящей поверхности ничего не появилось.

— Ещё раз, — прошептал кто-то.

Врачи продолжали. Растирали грудь, приподнимали голову, пытались что-то влить в рот уже мёртвого человека. Один из европейцев потребовал инструмент, другой помог ему, хотя по его лицу было видно, что он уже всё понял. Они продолжали не потому, что надеялись вернуть Ахмеда. Просто первым остановиться никто не хотел. Первым остановиться означало первым признать перед всей комнатой: султан умер.

Наконец седой врач медленно выпрямился. Лицо у него стало серым. Он посмотрел на дворцового лекаря, тот ещё раз коснулся шеи Ахмеда, затем поднял глаза на кызляр-агу и едва заметно покачал головой.

Этого хватило.

Один из присутствующих опустился на колени и прошептал шахаду. Другой закрыл лицо ладонями. Кто-то беззвучно заплакал. Один из старых слуг так и остался стоять у стены, глядя на мёртвого государя совершенно пустыми глазами. Кызляр-ага не пошевелился, но словно за несколько мгновений постарел на десять лет.

Ахмед III был мёртв.

И именно поэтому первые минуты после его смерти оказались дороже золота.

— Закрыть двери, — произнёс кызляр-ага.

Стражники повиновались.

— Из этих покоев никого не выпускать. Никого. Внутренние ворота взять под охрану. Караулы не менять без приказа. Врачи остаются здесь.

Последняя фраза заставила четверых европейцев переглянуться.

— А город? — спросил кто-то.

— Государь жив.

Несколько человек подняли глаза.

Кызляр-ага медленно оглядел их.

— Для города государь жив.

Теперь все поняли.

Смерть Ахмеда должна была остаться внутри этой комнаты хотя бы ненадолго. Не на день — никто не надеялся на невозможное. Даже несколько часов в таком дворце были роскошью. Нужен был хотя бы один час. Всего один час, чтобы привести Махмуда, поставить под охрану остальных шехзаде, известить тех, кого необходимо известить, и только после этого предъявить Константинополю нового повелителя прежде, чем город успеет осознать, что старого больше нет.

Сановник приблизился к кызляр-аге.

На этот раз говорить о наследнике уже не было изменой.

— Махмуд.

Евнух кивнул.

— Идите за шехзаде Махмудом.

Все соглашались, да, но многие пятились назад. Они не хотели вот так… это почти что бунт, нужно рассказать людям, нужно, чтобы конкурентов смели. А другие не хотели Махмуда. Уж слишком дерзко и уничижительно они относились и не скрывали этого к наследнику.

Замешательство…

— Ба-бах! — раздались взрывы, внося свою лепту в наростающий хаос.

А где-то в Босфоре под красным полотнищем с полумесяцем шёл русский фрегат.

Константинополь мог взорваться. Не образно. Теперь уже буквально.

Искра уже упала.

От автора:

Адвокат-решала вернулся в свои 20 лет с багажом опыта из будущего — и теперь ломает дикие 90-е через колено! Жестко, смешно, дерзко!

https://author.today/reader/622289/5947552

Босфор.

9 апреля 1727 года.

Два русских фрегата. Один напротив Константинополя, другой у входа в Босфор, все еще находились на водной глади, которая начинала волноваться. Впрочем, волнение это было повсеместно, пусть и не знал капитан Кирьянов, как именно волнуются в столице Османской империи. Особенно прямо сейчас и рядом, во дворце.

Не знал капитан, что уже перешагнули противоборствующие страны ту черту, за пределами которой только экзистенциальная война, на уничтожение государственности одной из сторон. Он только выполнял свой долг, не его это, — стратегически думать. Пока… ведь молодой капитан уже выделялся острым умом.

— Василий Петрович…

Кирьянов обернулся. Захар Лукич, его помощник, смотрел уже не на крепость, а куда-то далеко за порт.

— Что?

— Взгляните туда.

Помощник показывал туда, где за лесом мачт поднимались крыши Стамбула, а выше них громоздились купола и минареты. Кирьянов поднял трубу. Над городом уже занимался рассвет, и в его свете Стамбул постепенно обретал краски: серые стены, красноватые черепичные крыши, белый камень мечетей, свинцовые купола. Над Серальным мысом зеленели сады султанского дворца. Несколько мгновений капитан ничего необычного не видел, а затем заметил между домами тонкий чёрный столб.

— Пожар? — произнёс он. — Или это утренняя дымка?

— Точно не туман…

Неделями ранее в столицу Османской империи под видом греческих купцов, армянских грузчиков, молдавских матросов и беглых невольников проникли небольшие диверсионные группы. Их задачей было не взять город — такое было бы безумием, — а ослепить его на несколько часов: сжечь склады, перерезать связь между караулами, подорвать пороховые погреба, поджечь арсенальные мастерские, посеять слухи о мятеже и заставить гарнизон смотреть внутрь города в ту самую ночь, когда настоящий удар придет с севера.

Теперь над Галатой поднималось зарево, где-то возле Топкапы гремели взрывы, били колокола христианских кварталов, им отвечали барабаны янычар. Константинополь просыпался в ужасе, еще не понимая, что война уже вошла в Босфор.

Но два фрегата были лишь глазами. За ними, далеко во мраке Черного моря, двигалось главное тело русского флота: линейные корабли, фрегаты, галеры, транспорты с солдатами, порохом и осадным снаряжением. Тысячи матросов и солдат, десятки вымпелов, лес мачт — целая плавучая армия медленно втягивалась в пролив, будто вместе с ней двигался сам горизонт. И чтобы этот стальной кулак достиг Константинополя, необходимо было сделать одно: вырвать клыки у Босфора.

И словно город только этого слова и ждал. Где-то далеко вспухло оранжевое пламя, а через несколько мгновений пришёл звук — тяжёлый, низкий удар, будто кто-то исполинский захлопнул железные ворота. На таком расстоянии взрыв не оглушал, но ошибиться было невозможно. Почти сразу раздался второй, затем третий, уже левее, а за ним четвёртый. Стаи птиц сорвались с крыш и минаретов, заметались над городом, и над Константинополем начало стремительно расти огромное облако дыма.

Несколько мгновений капитан молчал, а затем всё произошло разом.

— Сигнальщика ко мне! Немедленно! Передать «Грозному»: в пролив не входить! Разворачиваться, уходить обратно и давать сигнал к атаке! Не успели пока еще взять Румелихисару. Флот не может входить, чтобы не попасть под обстрел.

— Есть!

— Повторить дважды!

— Есть, Василий Петрович!

Матросы бросились выполнять приказ, а Кирьянов снова поднял трубу. Он уже почти не сомневался: кто-то в городе прямо сейчас открывал ворота русскому десанту. Не буквально, пока ещё не буквально, но если происходящее являлось тем, о чём он думал, результат мог оказаться даже лучше.

Но ту крепость, которая стоит на правом, европейском берегу, замыкает проход через Босфор, ее нужно было нейтрализовать. И тогда Константинополь не сказать, что вдруг станет беззащитным, но способность к сопротивлению русскому десанту резко снизится. Ну и крепость эту, Румелихисару, планировалось использовать при десанте.

Румелихисар — «Перерезающая горло». Крепость вырастала из европейского берега темной каменной громадой. Ее башни поднимались над проливом, словно исполинские стражи, поставленные здесь еще в те времена, когда султаны брали Константинополь и перекраивали карту мира.

Да, она запущена, да тут небольшой гарнизон. Но пока что турки не верили, что угроза может прийти с севера. Уже как сто десять лет никто не тревожил Константинополь с севера. Да и тогда не город трогали, а казаки только пограбили в порту, а после и ушли.