И когда сотни ракет почти одновременно взмыли в небо, цифры превратились в зрелище, от которого даже русские солдаты забывали креститься.

Утро было чистым, голубое небо только начинало наливаться светом, здешнее, южное апрельское солнце ещё не успело по-настоящему прогреть землю. Над травой лежала тонкая влажная дымка, Дунай казался полосой расплавленного тусклого серебра, а Журжа вдалеке выглядела почти мирно.

Потом небо разрезали сотни дымных полос, и почти сразу пришёл звук — не гром, потому что гром приходит одним ударом и уходит, а нарастающий нечеловеческий гул, словно над землёй разом открыли тысячи огромных кузнечных мехов.

Русские ракеты уходили одна за другой, десятками, сотнями; расчёты едва успевали отбегать от пусковых труб, по всей линии батарей поднимались клубы белого, серого и чёрного дыма, а следом заговорила артиллерия.

Первый залп прошёл над головами русских войск таким тяжёлым воем, что лошади в кавалерийских полках шарахнулись, натянули поводья, несколько молодых солдат невольно пригнулись, а ветераны заругались, возвращая их в строй.

Над турецкими позициями тем временем разверзся ад. Первую ракету ещё можно было увидеть, вторую тоже, потом отдельные взрывы исчезли, слившись в непрерывный грохот. Земля вздрагивала, между крепостью и лагерем вставали чёрные столбы земли, вспыхивали шатры, разлетались повозки, зажигательная смесь растекалась по земле и продолжала гореть там, где огню, казалось бы, вообще нечем было питаться. Над укреплениями раскрывались воздушные разрывы артиллерийских боеприпасов, и вниз веером летело железо.

— Ничего не видно. Что шары передают? Насколько мы накрыли турок? — командующий нервничал, но под всеобщий, слитый из тысяч сердец поданных императора Петра эффект эйфории, уже никто не замечал ни растерянности.

Даже и проявление слабости могли простить.

Фельдмаршал всматривался, но видел только огромное облако из дыма, пыли, в которое залетали все новые и новые боеприпасы, вызывая чуть видные через густой туман войны вспышки. Бывало, что чуть выше облака взлетали и человеческие тела, комья земли, деревянные и даже каменные обломки оборонительных сооружений.

— А еще там воздушные бомбы и картечь с неба, — с ужасом говорил Матюшкин себе под нос.

Он перекрестился. Такого ужаса, как он только что наслал на врага, не было до селе никогда. И, как считал командующий, очень нескоро можно будет повторить. Все же снабжение в русской армии было приоритетным для Южной Дунайской армии.

Пятнадцать минут ада. И вдруг все стало тихо. И ведь, нет, тишина не пришла, это только лишь в сравнении. Нарезные пушки продолжали бить. Но ракеты уже не летели.

В кровавом месиве, скользя по человеческим внутренностям, спотыкаясь о павших и о раненных, под крики отчаяния тех, кому не повезло быстро умереть… Турецкие офицеры пытались готовиться к атаке русских.

Турки ожидали русского наступления, знали пушки, картечь, ядра, бомбы и мортиры, но никто не объяснил им, что делать, когда само небо начинает убивать. В одном из редутов турецкий ага ещё пытался строить людей, стоял на бруствере, размахивал саблей и кричал так громко, что сорвал голос.

Несколько десятков янычар действительно собрались возле него, почти восстановили порядок, но в этот момент над редутом разорвался русский боеприпас.

Когда дым разошёлся, аги уже не было, строй тоже исчез. И тогда побежали первые — пока не тысячи, всего несколько десятков, однако бегство на войне заразительнее чумы.

Один человек бросает ружьё, второй смотрит на него и думает, что тот знает нечто, чего не знает он, третий замечает уже двух бегущих, четвёртый — пятерых, а через несколько минут сотня людей уверена, что приказ об отступлении был, просто до неё его почему-то не довели.

Русские воздушные бомбы, выдвижение батальонов по центру, помогали этому процессу, турецкий лагерь вспарывали новые взрывы, и люди увидели единственное место, где пока не было огня, — лес, темневший в нескольких вёрстах позади лагеря и обещавший укрытие. Туда и устремились первые толпы.

Казни, которыми визирь ещё вчера возвращал дисциплину, теперь казались почти милосердием. Там человека ставили на колени, читали приговор, палач отрубал голову, и всё заканчивалось. Здесь смерть не читала приговоров и падала сверху.

Но именно в тот момент, когда среди турок возникло ощущение, что спасение находится за лагерем, на русских флангах уже пришла в движение кавалерия.

Башкирские и калмыцкие кони били копытами землю, всхрапывали, крутили головами; всадники молчали, щурясь на зарево впереди. Рядом выдвигались донцы и ревниво поглядывали на степных союзников.

Соперничество было старым и совершенно понятным: калмыки умели догонять, башкиры — выслеживать, казаки считали, что лучше и тех и других умеют всё сразу, и никто из них не хотел потом слушать в лагере рассказы о том, что самые богатые трофеи достались соседям.

Молодой донской хорунжий, кивнув на калмыков, усмехнулся, что те уже облизываются, но старый казак рядом лишь поправил папаху и сплюнул:

— А ты не гляди, кто облизывается. Ты первым доскачи. Тогда и хвастаться будешь.

Несколько человек засмеялись, однако новый грохот со стороны турецких позиций заставил их одновременно повернуть головы. Один перекрестился, второй проверил пистолеты, третий подтянул подпругу.

Никто из них не боялся встретить противника лицом к лицу, донцы уже не раз делали это и успели покрыть свои полки славой, но вера верой, государь государем, а о собственном кармане казак забывать не обязан. Тем более когда рядом башкиры и калмыки, тоже прекрасно умеющие трофеить у побеждённого всё вплоть до портков.

На наблюдательной башне подняли красный флаг, как знак главного атакующего действия. Его увидели на промежуточном посту, там ответили, ещё через несколько мгновений такой же сигнал появился над холмом на правом фланге.

Матюшкин, стоявший у самого края наблюдательного пункта, чуть ли не сваливаясь за перила с башни, коротко произнёс:

— Пошли.

И словно по этому слову от русских позиций начали ускоряться батальонные колонны.

Журжа

7 мая 1727 год.

Русские батальоны шли… Неумолимо, с каждым шагом словно бы вбивая очередной гвоздь в крышку гроба не только турецкой армии, но и всей Османской империи. Гроб, изготовленный из деревьев, произрастающих в Константинополе, закрывался наглухо.

Они двигались не единой стеной и не растягивались на многие сотни шагов тонкими шеренгами. Одна колонна шла впереди, другая уступом правее, третья несколько отставала слева, следующие батальоны двигались за ними, сохраняя расстояние и возможность быстро повернуть туда, где обозначится успех или, наоборот, сопротивление.

Впереди рассыпались егеря, стрелки, как их называли. Они были в камуфлированных накидках, так что невооружённым взглядом их и различить невозможно в складках местности. А вооружённых взглядов у турок не так, чтобы было много.

Это не русская армия, где даже некоторые ротные офицеры имели небольшие зрительные трубы.

Стрелков было много, очень много. Тысячи. Места не хватало для вдумчивой позиции. Но опытные бойцы не толкались, умели и в тесноте работать.

Стрелки выискивали цели и снимали расчёты уцелевших турецких орудий, между колоннами двигались лёгкие пушки, а за головными батальонами шли штурмовые команды с лестницами, топорами, фашинами и зарядами.

Вся эта масса не выглядела такой безупречно красивой, как старые парадные построения, зато двигалась быстрее, была глубже и словно обладала собственным весом. Если передняя колонна встречала сопротивление, за ней уже шла следующая, готовая ударить туда же и продавить оборону не шириной фронта, а последовательной тяжестью людей, штыков и огня.

Турки тоже выходили. Нелепо, пытаясь склеить то, что уже единым не может быть никогда. Большие потери сказывались. Те полки, которые были даже и обучены линейному бою, имели в своём составе половину или даже меньше бойцов. Они не приучены к чужакам в своих линиях. Привыкли к знакомому плечу.