Но сейчас еще и довлел фактор освобожденного Царьграда. Этот город если ещё и не был окончательно покорён, то судьба его уже решалась без участия стоявшей здесь османской армии. Однако, уже коронация на ромейский престол назначена, уже шкура смертельно раненного османского зверя делится. Нужно поспешать.

Ну и личный фактор: Матюшкин жаждал прибыть в Царьград на коронацию.

Помощник комиссара продолжал докладывать о состоянии русских частей, и тут обнаруживалась другая проблема: солдаты начинали роптать.

— Сколь это сложности для управление войском? — резко заинтересовавшись проблемой, фельдмаршал отдал адъютанту бинокль и с интересом уставился на комиссара.

— Ропщут. Но не потому, что страшатся сражения, напротив — люди желают наступать.

— Ну… желают. У нас уже солдаты стратегами стали? Еще раз спрашиваю, насколько это сложность? — голос командующего был уже требовательным.

— Сложность… Но не могу, ваше высокопревосходительство, сказать, сколь это опасно. Обычно иначе все, когда не хотят воевать, дезертиры… А тут… — комиссар даже ненадолго замолчал, подбирая правильные слова. — Жаждут боя, чтобы прославить себя, заполучить награду, с ней выплаты, приблизить свою… как там говориться в указе государя… мудреное слово, прошу простить меня…

— Де-моблизация, — блеснул знаниями адъютант.

— Почти, — усмехнулся фельдмаршал.

Но усмешка лишь мимолетно коснулась его лица. Проблема была. Если на таком энтузиазме полки пойдут в бой, то еще мешать друг другу станут, солдаты в исступлении пойдут на врага, не с холодным расчетом и разумом, а с жаждой наград.

По полкам расползались рассказы о том, как русские десантировались под Константинополем, как штурмовали город, как погибали и побеждали, и возникала странная, почти детская зависть: там другие уже добывают себе славу, а Дунайская армия всё стоит.

Матюшкин выслушал это, снова посмотрел на Фермора, все так же находящегося на наблюдательном пункте, и, тяжело вздохнув, спросил:

— Скажите, генерал-лейтенант, я могу доверить вам хотя бы одно действительно важное дело и быть уверен, что вы его исправно сделаете? — Фермор выпрямился, попытался ответить бодро: «Не извольте сомневаться», однако прозвучало это всё равно несколько старчески и ворчливо, хотя он и не был стариком.

Командующий поморщился, но спорить уже не стал:

— У нас скопилось изрядное количество ракет. Организуйте и лично проследите, чтобы в течение двух дней были установлены все пусковые трубы. Нарезную дальнобойную артиллерию подтяните ближе. Пусть тоже участвует в спектакле. Я хочу, чтобы на турок обрушилось столько железа, огня и взрывчатки, сколько мы вообще способны доставить им за один раз. Никакой жалости ни к врагу, ни к боеприпасам.

Командующий посмотрел на комиссара.

— Вам предстоит сделать все, чтобы напомнить и солдатам и офицерам, что излишнее рвение и неисполнение в точности приказа, не больше, чем требуется — все это ведет к трагедии и поражению. Напомните про то, как французские рыцари были уверены в победах столетней войны и проигрывали бои.

После этого Матюшкин повернулся к офицеру связи, и тон его сразу изменился — исчезло раздражение, осталась только деловитая собранность.

— Всей кавалерии готовиться к выходу, но не бросаться вперёд сразу: казаки должны были начать обход справа, башкиры и калмыки — расходиться широкой дугой по обоим флангам и заранее занимать направления вероятного бегства противника. Штуцерные команды придать кавалерии отдельными передвижными группами, каждой дать лошадей, телеги с боеприпасами и по возможности усилить подвижными каронадами и картечницами, — насыпал приказы Матюшкин.

Тут же, словно растревоженный муравейник, заработал и штаб и связисты. Стали отдаваться приказы, они дублировались вестовыми, от которых даже прогрессивный Матюшкин просто боялся отказаться, до конца не доверяя новшествам.

Приказы сыпались, как из рога изобилия. Фельдмаршал делал только короткие паузы, когда чувствовал, что даже его налаженная связь и штабная работа, не успевает за полетом мысли военачальника.

— Построение по-батальонно, поддержка артиллерии полковой обязательно. Вывести вперед пушки. Оставить их, чтобы не дай Бог… но как только закончится артподготовка…

Пехоте предстояло наступать не прежними тонкими линиями, которые новая русская военная школа уже считала слишком неповоротливыми и уязвимыми, а батальонными колоннами, способными быстрее двигаться, менять направление и концентрировать удар.

На главном участке несколько колонн должны были идти уступами, создавая подобие косого порядка и последовательно наваливаясь на выбранную часть турецкой обороны.

Лишь непосредственно перед огневым боем головные подразделения могли развернуться настолько, насколько требовали местность и плотность огня, тогда как следующие батальоны продолжали двигаться колоннами и сохраняли возможность ударить в штык. Лесли же к этому времени следовало уже оказаться далеко за турецким лагерем и превратить возможное отступление османов в движение навстречу ещё одному русскому корпусу.

Только отдав последние распоряжения, Матюшкин позволил себе сесть. Почти сразу на небольшой круглый столик возле него поставили большую чашку крепко заваренного кофе.

Командующий посмотрел на чёрную жидкость, почувствовал уже привычную тошноту и прислушался к учащённому сердцебиению. За семь дней он проспал в общей сложности часов пятнадцать, может, меньше.

Ему казалось, что многовековая борьба Леса со Степью, России с Крымским ханством и Османской империей прямо здесь, сейчас — даже не в Царьграде, не в Тебризе, где Меншиков воюет и пока успешно — подходит к своему завершению.

Эта мысль настолько захватила его, что первые двое суток он почти не спал, лично проверяя полки, батареи, санитарное состояние лагерей, работу обозов, а затем ещё и возвращался в штаб, где его ожидали карты и донесения. Теперь организм начал требовать своё. Матюшкин отодвинул кофе, устало приказал разбудить его при любом серьёзном изменении обстановки и ушёл спать.

Через два дня началось то, чего этот мир прежде не видел. Сухие цифры, лежавшие на столах русского штаба, были всего лишь закорючками на бумаге…

Сердце Матюшкина билось уже не из-за повышенного давления, или тахикардии от крепкого кофе и недосыпа. Оно билось в предвкушении. Ни одни учения не использовали столько боеприпасов, как должно сейчас, такие средства поражения, что подготовлены туркам.

— Все на позициях? — спросил Матюшкин.

— Лесли обошел турок по большой дуге. С ним австрийцы Савойского, — докладывал штабист. — Сообщения пришли.

— Тогда мы уже не имеем права временить и оттягивать?

Молчание. На сомнения и секундную слабость фельдмаршала никто не ответил. Он внутренне содрогнулся, даже испугался. Нельзя сомневаться. Еще государю расскажут.

Наполнившись решимости…

— Начинаем. Я хочу видеть Рагнарек! — воскликнул Матюшкин, в последнее время много читавший и несколько увлекшийся историей викингов.

Девятьсот пятнадцать пусковых труб, более трех тысяч ракет малой дальности, полторы тысячи средних, двести тяжёлых, тридцать два нарезных орудия и по тридцать боеприпасов к каждой пушке. Это не считая полковую и дивизионную артиллерию.

Ракеты были разными. Небольшие били сравнительно близко и считались достаточно точными: разброс в сотню шагов для оружия, не знающего ни управляющих машин, ни спутников, ни самого понятия наведения, считался прекрасным результатом.

Средние доставали на пять-семь вёрст, но среди батарей стояли и чудовищные трубы для тяжёлых ракет, способных улетать на пятнадцать вёрст, а потому весь турецкий лагерь за Журжей попадал под удар.

Нарезных дальнобойных орудий пока было немного, именно поэтому Матюшкин приказал собрать их здесь почти со всей армии, и теперь они били вместе.

Но это все не сразу полетело. Сперва понадобилось двадцать минут, чтобы оттянуть воздушные шары, которые висели до этого так, что рисковали попасть под дружественный огонь.