Такие машинки, как и передвижные армейские каронады компенсировали не такое уж и великое численное преимущество русского десанта. Да, по все подсчетам, нас больше, чем турецкого гарнизона. Но казалось, что половина города взяла в руки оружие. И я сейчас не про кварталы, где прятались славяне, армяне, евреи и другие нетурки. Я про турецкое население.

Докладывали, что исламские муллы лично ведут свою паству в атаку. И тут все очень сложно. Не убить такого духовного лидера — это значит толпа идет за ним. Убить — создать сакральную жертву — толпа впадает в безумство и бежит на смерть с именем мученика. Такие вот толпы только что смели два наших заслона, потеряв при этом просто колоссально много людей и остановленные на второй линии.

Одну из таких позиций, куда хлынули защитники, держал прапорщик Гаврилов. Пришла ротация в крепость, что он захватил и опытных, удачливых, русских воинов, перебросили в Константинополь.

Я уже слышал о нем. Так что заинтересовался, когда это имя прозвучало вновь и опять в героическом ключе. Дам ему не только офицера, но и демонстративно чем-нибудь награжу.

— Сообщать мне постоянно, как дела у Гаврилова! — потребовал я от связиста.

Один воздушный шар работал только на мои нужды, и я мог отвлечь его. Второго такого приспособления хватало для координации общего штурма.

У Гаврилова оставалось уже семьдесят три человека из первоначальной сотни с лишним, еще девять раненых лежали во дворе занятого каменного дома, где полковой цирюльник и две непонятно откуда взявшиеся гречанки устроили перевязочный пункт.

Сам Гаврилов часа два почти не слышал левым ухом после того, как турецкая пуля ударила в стену возле головы и осколком камня рассекла ему щеку. Половину лица покрывала засохшая кровь, мундир был порван на плече, голос сорван, но позицию он удерживал важную — перекресток четырех улиц.

— Турки! Много! Больше двух сотен! — кричал наблюдатель на крыше.

— Итить его… да сколько же можно? — выругался Гаврилов, но тут же взял себя в руки.

— Соседи просра… Прорыв турок, — сообщали прапорщику.

— Окружат? — тут же спросил Гаврилов у своего человека, который отвечал за сбор сведений.

— Если только через стены научатся ходить, — усмехнулся тот.

— Отставить! — рявкнул до предела посерьезневший командир.

— Есть оставить. Прошу простить. Нет, нас ограждают постройки. А турки сейчас ударят по второму заслону.

— Второй не пробьют. Там картечницы должны стоять, — выдохнул Гаврилов.

Но ситуация и впрямь была не лучшая. Прогулки по городу не случилось, на что подспудно рассчитывали многие.

Отступать было нельзя: за его спиной находилась одна из дорог к портовым складам, а если неприятель прорвется хотя бы по одной такой улице, ему даже не потребуется дойти до моря — достаточно поджечь несколько складов, устроить панику среди обозов и выгружающихся частей, и последствия придется расхлебывать всему десанту.

— Стоим до последнего. Быть готовым. Стрелкам уже работать. Приготовить картечницу и гранатометы, — командовал Гаврилов.

Картечницу развернули поперек улицы, мешки с землей подтянули ближе. Османы тоже удивительно быстро учились и больше не шли вперед беспорядочной толпой. По крайней мере, именно на этом участке.

Сначала показались одиночные стрелки, перебегавшие от двери к двери. Это были янычары. Они вооружены даже не ружьями, а пистолетами, иные и вовсе луками со стрелами, что оказалось сюрпризом, и не сказать, что добрым для русских. Скорострельность лучников была очень высокой.

Затем над головами у защитников, идущих на штурм русских позиций возникло зеленое знамя, а за ним двинулась плотная масса янычар. Несколько человек тащили небольшое орудие, и именно оно не понравилось Гаврилову больше всего.

Снайперы успели снять двоих из прислуги, но турки ответили такой пальбой, что вниз дождем посыпалась черепица, один стрелок исчез за карнизом, а пушку все-таки успели развернуть. Еще одного свалили стрелки уже на баррикаде. Но турки упорно заряжали свою пушку. Не совсем свою, явно же французской выделки.

— Бах! — ядро ударило в баррикаду, разметало несколько мешков, одного солдата отбросило назад, другому каменным осколком рассекло лицо.

— Алга! — заорали нечеловеческим ором янычары и рванули в атаку.

— Ждать! — одернул прапорщик своих солдат, которые собирались открыть беспорядочный огонь. — Работают только стрелки!

Бойцы косились на Гаврилова, он, как статуя, был холоден и почти бездвижен.

— Бей! — только когда между турками и баррикадой осталось шагов пятьдесят, прапорщик резко опустил руку.

Картечница рявкнула сразу несколькими стволами, и передняя часть турецкой атаки будто наткнулась на невидимую преграду. Люди падали, задние налетали на передних, кто-то пытался остановиться, но напиравшая сзади масса не позволяла.

Почти одновременно ударил русский залп, затем второй, однако янычары не побежали.

— Гранатами отсекай их, забрасывай за головы! — уже не столь хладнокровно кричал Гаврилов.

Тут же гранатометчики выжали спусковые крючки, отправляя по навесной траектории вдоль улицы гранаты. Они стали разрываться в толпе, сея смерть, но к удивлению, не панику. Словно бы не знали страха, янычары шли вперед, порой грубо оттаскивая своих сослуживцев, расчищая дорогу.

Турки дошли до баррикады, и через несколько мгновений вся хитрая тактика закончилась. Гаврилов выстрелил из пистолета почти в упор, бросил его и выхватил шпагу.

Первый янычар, перелезший через мешки, получил штык в живот, второй прыгнул прямо на солдата, и оба рухнули внутрь укрепления. Картечница замолчала: расчет уже не мог перезаряжать ее, двое артиллеристов схватились за ружья, третий лежал возле колеса и пытался обеими руками зажать страшную рану в животе.

Гаврилов потом не смог бы сказать, сколько длилась рукопашная — три минуты или пятнадцать. Он был словно бы в беспамятстве, в неистовстве. Или мозг сосредоточился на бое так, что не позволял думать, но только действовать, по инстинктам, совершать заученные действия.

Прапорщик только и запомнил, что огромного седого янычара, который одним ударом сабли развалил русскому солдату плечо, а этот удар скорее предназначался Гаврилову; совсем молодого гренадера, потерявшего ружье и вцепившегося в противника руками.

Еще был убит друг Гаврилова, сержант Фомин. Вокруг этого героя лежало много трупов врагов, а он… Улыбнулся, когда вдруг стало тихо, закатил глаза, и рухнул на поверженных турок.

Сам прапорщик получил удар по каске, которую разумно решил быстро одеть, как только стало, что рукопашной не избежать, упал на колено, ткнул шпагой снизу в нависшего над ним турка и поднялся только затем, чтобы обнаружить: янычары начали пятиться, а с крыш снова заработали стрелки.

— Бах! Бах! — вдогонку туркам, в спины, прогремели выстрелы из пистолетов тех русских бойцов, кто не успел разрядить это оружие в свалке.

Победа. Цена ее? Треть солдат Гаврилова полегла, или были ранены.

— Служивые? Вы как тут? — услышал он голос из-за переулка.

Тут же все бойцы, бывшие на ногах, направили свое оружие на звук.

— Свои! Не пальните. На эту пришел… ну как же…

— Ротацию? — с надеждой спросил Гаврилов.

— На ее, ага! — сказал сержант, показываясь из-за угла. — Принимайте, офицер наш с ротой на подходе. Там и пушки и фугасы… Этот… ДЗОТ еще ставить будем.

— С чего тут? На Первой линии? — спросил Гаврилов, жестом отдав приказ собираться.

— Так нашия в контратаку пошли по соседству. Выбили почитай турку с кварталу этого. Вот мы и зачистим тута и все, уже тут Вторая линия и будет. Ступайте, браты, тяжко вам тут было… Телеги можете обождать. Разгрузим и вы на них в порт. Там и харчи и доктора.

— Спаси Христос! — сказал Гаврилов и перекрестился.

Босфор.

9 апреля 1727 года.

Султанский дворец… Так можно было назвать множество зданий и сооружений, объединенных условно общим забором. Он находился на возвышенности, казался неприступным. Да, можно было его расстрелять ракетами, уничтожить. Вместе с теми людьми, что там находились.