Взрыв ударил по двору. Галерею заволокло дымом, вниз посыпались щепки и обломки. Один из стрелков перелетел через перила и тяжело рухнул на камни. Почти одновременно вторая граната влетела в дверной проем казармы. Вспышка осветила окна изнутри, следом донеслись грохот и вопли. На несколько драгоценных секунд сопротивление ослабло.

— К башне! За мной!

Гаврилов поднял палаш и бросился вперед. Морпехи рванули следом. Теперь это был уже не строй, а стая — окровавленная, оглохшая, обезумевшая от дыма и ярости. Они ворвались в башню прежде, чем защитники успели захлопнуть дверь.

Внутри начался другой бой. Хуже прежнего. Здесь нельзя было развернуться, нельзя было стрелять строем, нельзя было даже понять, сколько противников впереди. Каменная лестница винтом уходила вверх, настолько узкая, что двое едва могли разминуться плечами. Первый янычар возник буквально в двух шагах. Кочетов, заместитель Гаврилова, принял удар ятагана на топор, сам прапорщик ткнул палашом снизу, и тело покатилось по ступеням, сбивая тех, кто шел следом.

— Наверх! Не останавливаться!

Дым быстро заполнял лестницу, цеплялся за свод, застилал глаза. Люди кашляли, ругались, спотыкались о тела. В нескольких шагах впереди сталь била о сталь, но самих дерущихся уже почти не было видно. Гаврилов двигался на звук. Из серой мглы внезапно вынырнул клинок. Он едва успел отшатнуться. Ятаган скользнул по левому плечу, распорол камзол и мясо. Боль пришла не сразу — сначала только сильный толчок, затем тепло, быстро побежавшее вниз по руке.

Осман замахнулся снова. Гаврилов перехватил его запястье, дернул на себя и ударил лбом в лицо. Раз. Второй. Противник ослабил хватку. Прапорщик развернул его и столкнул вниз.

— Еще десять ступеней! — прохрипел Гаврилов. — Дави!

Гаврилов прыгнул через две ступени, отбил направленный в грудь штык, ударил противника локтем, потом палашом. Еще шаг. Еще один. Ветер внезапно ударил ему в лицо, и после удушливого дыма показался ледяным.

Он выскочил на открытую батарею.

Здесь стояли пушки. Огромные бронзовые тела на тяжелых лафетах чернели в предрассветной мгле. Возле них метались артиллеристы. Один нес факел. Другой уже работал банником. Третий вместе с двумя помощниками разворачивал орудие к проливу.

И тогда Гаврилов услышал то, чего боялся всю ночь. Далекий пушечный выстрел. С моря.

Он обернулся. За северным мысом, среди тумана и темной воды, проступал огромный силуэт. За ним второй. Потом третий. Флот уже входил в Босфор.

Слишком рано. Или они слишком долго возились. Теперь каждая секунда стоила корабля.

— Пушкарей! Бей пушкарей!

Первые морпехи выскочили из лестничного проема. Гаврилов ткнул палашом вперед.

— Пли!

Залп ударил по площадке. Артиллеристы попадали, но человек с факелом остался на ногах. Он пригнулся и побежал к крайней пушке. До запального отверстия оставалось четыре шага. Три. Два.

Крепость переходила в русские руки. А скоро и турецкие пушки будут развернуты, чтобы бить по другим береговым батареям Вечного города.

Скоро Ремелихисар — древний «Перерезатель горла» — стоял над Босфором безмолвный, окровавленный и ослепший. Его пушки молчали. Его башни молчали. Его гарнизон больше не мог закрыть пролив. А далеко впереди, за черными водами и предрассветным дымом, горел Константинополь.

— Ну что, братцы…

Выжившие подняли головы.

Внизу проплывал последний корабль первой колонны. За ним из тумана появлялись новые силуэты. Один. Второй. Третий. Казалось, им не будет конца.

Гаврилов посмотрел на юг, туда, где багровело небо над столицей султана.

— Кажись, нынче тут от русской речи будет уши закладывать. Но знайте, что мы первые сошли на берег, — подбадривал солдат Гаврилов.

— Нет, командир. Шпионы были первыми. Глянь, как взрывается и полыхает Константинополь, — ответили ему.

— Ну ничего, мы тоже скоро покажем… Не вся наша служба на сегодня, — сказал прапорщик Гаврилов.

Константинополь

9 апреля 1727 года

Слухи ходили давно, особенно о комиссарах, и само это слово за последние годы успело приобрести в армии совершенно особый оттенок. О них рассказывали такое, что половину историй Кирьянов считал матросскими байками: будто они могут достать человека в любой европейской столице, узнают происходящее при дворах раньше послов, способны поднять бунт, купить чиновника, подменить письмо, устроить пожар на складе, а потом сделать так, чтобы через неделю все решили, будто склад загорелся по неосторожности пьяного сторожа.

Чепуха, конечно. По большей части. Наверное. Однако Кирьянов точно знал другое: русская агентура в Константинополе существовала. Большая, разветвлённая и готовившаяся именно к такому дню. В городе были люди, которым поручили в нужный момент взрывать всё, что можно взорвать, поджигать всё, что можно поджечь, нарушать связь, отвлекать гарнизон и сеять панику. А если получится — уничтожать турецкие части прямо в казармах. Судя по новым взрывам, кому-то получилось. И очень неплохо.

Василий Петрович Кирьянов не случайно оказался на этом фрегате. Ещё во время переобучения при Адмиралтействе преподаватели отметили его способность видеть за отдельным событием общую картину. Он не принадлежал к тем капитанам, что умели только превосходно вести корабль, держать строй и выполнять приказ. Кирьянов задавал вопросы, иногда неудобные, старался понять, зачем ему приказали сделать именно так, что будет делать противник и что изменится, если первоначальный замысел рухнет в первые же минуты боя. Стратегическое мышление, гибкость ума, способность быстро принимать не просто решение, а по возможности правильное решение при недостатке сведений — всё это было замечено.

Сам Кирьянов не знал, что после переобучения его имя попало в особый список — резерв высших чинов. Ещё одно новшество новой России. Туда заносили офицеров, чиновников и командиров, которые со временем могли оказаться способны на большее, чем требовала их нынешняя должность. За такими людьми наблюдали, им давали трудные назначения, направляли на дополнительное обучение, сводили с опытными начальниками, проверяли в кризисах. Ошибки разбирали, успехи тоже — причём порой куда придирчивее ошибок. Адмиралу Змаевичу отдельно поручили присмотреться к нескольким капитанам и помощникам капитанов из этого резерва, а после кампании дать на каждого подробную характеристику.

Государство пыталось превратить появление великих полководцев и флотоводцев из счастливой случайности в закономерность. Не ждать, пока талант сам пробьётся через двадцать лет службы, зависть начальства, недостаток денег и случайную пулю, а искать, учить, проверять и выдвигать. Кирьянов обо всём этом не знал и потому сейчас просто делал свою работу.

Фрегат продолжал идти по Босфору, причём неспешно. Всем своим видом он показывал, что является обычным турецким кораблём, следующим через пролив в сторону Эгейского моря: никакой суеты, никакой резкой смены курса, никаких действий, способных вызвать подозрение с берега. При нормальном положении дел командование Константинополя уже давно должно было заинтересоваться незнакомым вымпелом — запросить название, потребовать опознания, приказать подойти к причалу или отправить на борт военных либо хотя бы портовых чиновников для проверки документов. Не происходило ничего. Ни сигнала, ни лодки, ни окрика, ни предупредительного выстрела. И разум Кирьянова, привыкший собирать из обрывков сведений единую картину, снова и снова возвращался к одному вопросу: почему?

Ответ находился совсем недалеко, но капитан русского фрегата знать его не мог.

Ночью стража схватила армянина, при котором обнаружили целую пачку листовок. Написанные на нескольких языках, они призывали христиан восстать против турецкого ига, вспомнить о вековых унижениях, о разорённых семьях, казнённых родственниках, о церквях, налогах и поборах. Особенно много говорилось о последних месяцах, когда пустеющую османскую казну всё чаще пытались наполнить за счёт тех, кто хуже всего мог себя защитить, — немусульман. Армянина утащили на допрос, однако Великий визирь прекрасно понимал: если поймали одного, значит, листовки уже разошлись сотнями, а возможно, тысячами.