Довольными они, разумеется, не выглядели. Австрия не одно десятилетие, а скорее столетие смотрела на Балканы как на земли, которые лишь по недоразумению всё ещё принадлежат Османской империи. Россия раньше находилась далеко. Очень далеко. И по логике европейцев вообще не должна была лезть сюда. Но мы слишком быстро прошли эти вёрсты. Взяли Причерноморье. Вышли к Дунаю. Вошли в Сербию. А главное — человека, который мог бы прямо сейчас собрать коалицию против России, не нашлось. Коалиция уже существовала. Только против Австрии.

Я почти не сомневался: закончится эта война — европейские державы спохватятся. И тогда уже начнут собирать новый крестовый поход, только теперь против России. Это очевидно. История учит одному: если какая-либо держава в Европе начинает слишком быстро усиливаться, остальные рано или поздно объединяются против претендента на гегемонию. Так было в моей истории. Так будет и здесь. Только теперь я об этом знаю заранее.

И готовлюсь.

За столом воцарилось тяжёлое молчание, уже совсем не семейное. Кристина наконец поняла главное: я пришёл не как добрый друг, которого можно втянуть в любую авантюру и радостно отправить русских солдат умирать за интересы Габсбургов. Я пришёл диктовать условия.

И выбора у них почти не было.

— Завтра я возвращаюсь в Царьград, — сказал я, откинувшись на спинку кресла и посмотрев сначала на Кристину, затем на её дочь. — До моего отъезда мне нужны подписанные документы. В том числе признание нового статуса Константинополя и его русского названия — Царьград. Австрийское представительство в городе я допускаю. Ваши люди смогут присутствовать при обсуждении важных решений. Не влиять на них, подчёркиваю. Но присутствовать и своевременно получать информацию.

Кристина смотрела на меня исподлобья, а её пальцы медленно сжимали салфетку.

— Большего дать не могу, — продолжил я. — Решайте. Или я ухожу и оставляю вас один на один со всеми остальными силами. Насколько понимаю, пятидесятитысячная армия на Рейне против примерно восьмидесяти тысяч французов не настолько сильна, чтобы вы рассчитывали на сокрушительную победу. И уж точно она не сможет мгновенно вернуться в Богемию, если туда двинутся пруссаки.

Опять наступила тишина.

Маша аккуратно отрезала кусочек рульки, попробовала, немного пожевала и совершенно невинным голосом произнесла:

— Смею заметить, я никогда не ела настолько восхитительной рульки.

Я едва не рассмеялся. Правильно. Идеально. Она почувствовала момент. Кристина даже растерянно посмотрела на неё, не сразу понимая, как можно после почти прямого русского ультиматума обсуждать свинину.

— А в России, говорят, появилось очень много новых сладостей и других необычных кушаний, — неожиданно поддержала её Мария Терезия. Девочка посмотрела на Машу уже с совершенно искренним любопытством. — Я бы с удовольствием когда-нибудь попробовала.

— Тогда вам обязательно нужно попробовать пастилу, которую теперь делают у нас, — оживлённо ответила Маша, сразу подхватив предложенную тему. — И шоколад. Только настоящий, густой. В плитках. У нас теперь столько всего придумали, что мой супруг иногда сердится: говорит, государство строим, а половина двора обсуждает новые пирожные.

— Неправда, — возмутился я, покачав головой. — Я никогда не говорил «половина».

Мария Терезия прыснула со смеху, а Маша укоризненно посмотрела на меня.

— Вот видите, — сказала она девочке. — Он даже сейчас не может не спорить.

Я смотрел на них и пытался понять, действует ли Мария Терезия настолько осознанно или это какое-то врождённое политическое чутьё. Но вела себя она совершенно правильно. Не пыхтела, словно паровоз, которых ещё не существовало, но которые обязательно появятся в этом мире. Не пыталась спорить там, где прямо сейчас спорить бессмысленно. Приняла неизбежное и решила перевести разговор в более спокойное русло.

И вот уже Мария Дмитриевна Кантемир, будущая византийская императрица, и Мария Терезия Габсбург, десятилетняя наследница огромной державы, мило беседовали о сладостях, платьях и Петербурге. Маша рассказывала, слегка наклоняясь к девочке, и бриллианты в её ожерелье снова ловили огонь свечей. Лёгкая ткань рукавов двигалась при каждом жесте, золото мерцало, но теперь вся эта демонстративная роскошь перестала выглядеть оружием. Перед Марией Терезией сидела просто красивая молодая женщина, с которой можно было разговаривать не о войне.

А я всё ждал.

Кристина молчала долго. Потом посмотрела на дочь, на Машу, наконец на меня и, кажется, окончательно поняла, что других предложений не будет.

Она вынужденно и почти молча подписала бумаги, которые я предоставил.

Вена.

28 апреля 1727 года.

В русском посольстве граф Александр Румянцев встретил нас уже далеко за полночь. Там я получил первые сведения о том, как наше появление восприняли остальные участники конференции. Посольство стало на некоторое время таким вот шпионским центром.

Австрия была наводнена нашими агентами. Причем, еще император Карл дал своим службам, чтобы те не сильно шерстили и не дразнили меня и Россию. Так что хватало людей, которые могли принести нужную информацию.

Так, к примеру, мы узнали, Танн-Грумбков отправил в Берлин срочного курьера. Ну кто бы сомневался. Ришелье тоже не стал ждать утра: французские шифровальщики получили работу на всю ночь. Герцог, впрочем, передал через одного из наших людей почти издевательски любезное пожелание счастливого пути и надежду, что наша следующая встреча окажется «не менее содержательной». Ну и чтобы я «успел насладится Стамбулом».

Намекал… да нет, он практически прямо говорил, что Царьград нам не удержать. Ну да… Все надеются, что это так и будет. Война в Европе уже началась и тема османов даже не подымается. И не только потому, что я не хочу ее ни с кем обсуждать, ну кроме только австрийцев и то в ультимативной форме. А еще потому, что не могут определиться, что Европе с этим делать.

Не могут признать, что Россия вдруг стала ну очень сильной и если мы еще какие территории у турков отберем, тогда уж точно даже в понимании любого европейца моя держава будет самой большой. Даже для тех большой и мощной, кто не осознает, что это уже свершилось.

Приняв доклады, проверив бумаги работы посольства, я решил уделить внимание теперь и послу. Маша отправилась на встречу с учеными Вены, потому у нее свои мероприятия, в том числе она собиралась учредить Фонд помощи пострадавшим от войны, куда Россия сразу же внесет двести тысяч рублей. Очень много, чтобы этот Фонд заработал, как мягкая сила.

Пусть попробуют после австрийцы ругать нас и выстраивать образ России, как вражеской страны, а при этом мы, действительно, поможем многим.

Да, не приятно тратить много денег на такие вот мероприятия. Но я рассчитывал, что Фонд начнет пользоваться популярностью, сами австрийцы начнут его пополнять. Вот только… Фонд — русский.

Подумав об этом, я взял очередную записку от агентов.

— Мне этот человек всё больше нравится, — сказал я Румянцеву, прочитав переданную записку, и положил её на стол.

Граф вопросительно поднял брови.

— Француз? — уточнил он. — После сегодняшнего?

— Именно после сегодняшнего, — ответил я. — Опасный. Умный. Потому и нравится. Дурака понять легко, Александр Иванович. С умным хотя бы интересно.

Румянцев хмыкнул, но спорить не стал.

— Пусть пишет в Париж, — продолжил я, возвращая ему записку. — Нам даже выгодно. Чем больше они сейчас будут гадать, чего хочет Россия, тем меньше времени останется на то, чтобы договориться между собой.

Румянцев принял листок, сложил его вдвое и не спеша положил поверх остальных донесений.

Стол перед нами выглядел так, будто на нём только что проиграли небольшую войну: раскрытые папки, записки, донесения, две карты, чернильница, несколько сломанных сургучных печатей, тарелка с давно остывшими пирожками по-русски, картофельные между прочим, и три кофейные чашки, из которых две уже успели заменить.