Мы спокойно сидели в императорском дворце, ели и между делом обсуждали процессы, способные перекроить карту Европы. В этом было что-то почти сюрреалистическое. Несколько часов назад Танн-Грумбков требовал у Австрии земли. Ришелье считал возможные выгоды Франции. Я ворвался в зал без приглашения, назвал себя василевсом и практически пригрозил Пруссии войной. А теперь передо мной лежала рулька.

Политика.

Я понимал, что моё появление не прошло даром. Более того — оно снова перекрутило расклады. Теперь в Берлине, Париже, Лондоне и остальных столицах будут ломать головы над одним вопросом: что именно означает приезд русского императора в Вену и насколько далеко

Россия готова зайти? Главное я уже продемонстрировал. Русско-турецкая война не означает, что Россия перестала быть европейской державой. Но и бросаться сломя голову в ещё одну большую войну я не собирался.

— Мы должны понимать, — начал я, перестав играть вилкой и посмотрев прямо на Кристину, — что наши силы сейчас значительно уступают коалиции, которая складывается против вашего государства. И я надеюсь, что сказанное останется между нами. Даже вашим военачальникам необязательно знать всё. Французы уже готовы выйти в Северную Италию. Другая их армия движется к Рейну. Англичане превратили Ганновер в боевого ежа. Пруссаки вошли в Силезию и после первой победы почувствовали вкус крови. Россия пока может выставить в Гольштинии около тридцати тысяч человек. С приходом шведских дивизий — несколько больше. Но мы не можем оголить ни Гольштинию, ни Силезию. Стоит убрать оттуда войска — пруссаки могут ударить по Дании.

Кристина перестала есть. Мария Терезия тоже внимательно посмотрела на меня, забыв о лежавшем перед ней блюде.

— Такими силами противостоять двум французским армиям по восемьдесят тысяч каждая мы, Российская империя, не можем, — продолжил я, положив ладонь на стол. — Поэтому спрашиваю прямо: что может выставить Австрия?

Елизавета Кристина молчала. Вопрос прозвучал достаточно вежливо, на грани, но в рамках. И не понять его настоящий смысл могла только полная дура.

Я не собираюсь мостить русскими телами дорогу к австрийскому благополучию.

Компетентности у нынешних правителей Австрии было немногим больше, чем никакой. Но союзников, как и родителей, выбирать удаётся не всегда. Союз выгоден — значит, его нужно сохранять. Даже с неидеальными людьми.

— Я вообще не понимаю, Кристина, зачем вы пригласили сюда пруссаков, — сказал я, видя, что она не торопится отвечать. — Они уже перешли черту, за которой остаётся только война. И только победа над Фридрихом Вильгельмом.

Вдовствующая императрица резко отложила прибор. Металл звякнул о фарфор.

— При всём уважении, Пётр, вы не смеете указывать нам, что необходимо нашей державе, — произнесла она сквозь зубы, и впервые за весь обед в её голосе появился настоящий металл.

Вот теперь началось.

Я аккуратно положил двухзубчатую вилку рядом с ножом и посмотрел на худощавую женщину с тёмными кругами под глазами.

— Смею, — ответил я спокойно.

Кристина замерла. Маша перевела взгляд с неё на меня, но не вмешалась.

— Потому что мы с вами состоим в теснейшем союзе, — продолжил я уже жёстче. — Потому что русские солдаты будут проливать кровь в том числе за австрийские интересы. А значит, ваши решения непосредственно касаются России. Вы не можете не понимать: Россия сейчас на подъёме. Мы не станем терпеть унижения. Приглашать к столу переговоров государство, которое уже расчехлило пушки и захватывает ваши земли, — это унижение, как бы красиво вы ни прикрывали его дипломатией. Если мы заодно, то и наши решения должны хотя бы не противоречить друг другу.

Кристина побледнела.

— Мы ценим союз России и Дании… — начала она, явно пытаясь вернуть разговор в более дипломатическое русло.

— Увольте, любезная Кристина, — перебил я и качнул головой. — Союз существует прежде всего благодаря России. Дания… я же с вами предельно честен. Она с вами только из-за страна передо мной. И не сочтите это за тщеславие.

Мария Терезия нахмурилась. Вот теперь девочка была похожа не на ребёнка. Казалось, ещё немного — и из глаз искры полетят. И тут она заговорила.

— Россия в союзе с нами тоже преследует собственные интересы, — сказала она неожиданно твёрдо. Девочка выпрямилась на стуле и посмотрела прямо на меня. — Это доказывают ваши действия в сербских землях. Вы явно намерены создать некий славянский союз, в котором Россия будет править, а остальные народы станут вашими вассалами. И всё это происходит возле наших границ. Наших границ, государь.

Я замер. А потом захлопал в ладоши. Медленно. Не издеваясь.

Мне действительно требовалось несколько секунд, чтобы скрыть удивление. Потому что десятилетняя девочка только что сказала то, что должна была произнести как минимум вдовствующая императрица. А в идеале — опытный государственный канцлер.

Маша посмотрела на меня, и я едва заметно качнул головой. Не сейчас. Рано.

У неё была собственная роль в этих переговорах, и мы заранее её обсудили. Когда разговор окончательно зайдёт в тупик, когда эмоции начнут брать верх и появится опасность настоящего разрыва, Маша должна будет вмешаться. Не как политик. Как женщина. Наивно попросить всех успокоиться, хотя прекрасно понимает, что делает.

— Венценосная сестра моя, — произнёс я, обращаясь к Марии Терезии и уже не скрывая уважения, — причём вы носите одно из имён, наиболее дорогих моему сердцу. Вы несомненно правы. Я восхищён вашей прозорливостью и умом, которые трудно ожидать от ребёнка. Впрочем, вижу, что детство для вас уже закончилось. Вы это понимаете и рассуждаете как императрица.

Девочка выпрямилась ещё сильнее. Комплимент попал куда нужно.

Теперь — обязательное «но».

— Однако Австрия своими действиями против Османской империи дискредитировала себя как союзника, — продолжил я, и улыбка исчезла с моего лица. — За нашей спиной вы пытались вести сепаратные переговоры. Более того — пытались отдельно договариваться с сербами, которые удерживали Белград исключительно благодаря русским штыкам и героизму русских воинов. Между прочим, там погибло столько моих лучших солдат…

Я сжал кулак. До хруста. И тут играть уже не пришлось.

Маша посмотрела на меня с испугом, потому что знала: это не спектакль. Мне действительно было жаль тех людей. Слава Богу, сердце болело только образно, а не физиологически, но от этого легче не становилось. Я заставил себя разжать пальцы.

— Так вот, — продолжил я после небольшой паузы. — Вы передаёте часть ваших войск под оперативное руководство моих генералов и фельдмаршалов. Я усиливаю их русским корпусом. Вместе мы сдерживаем Пруссию. Победы я вам не обещаю, но обещаю другое: Фридриху Вильгельму придётся задуматься. А он очень любит свои вышколенные полки и совершенно не любит терять их тысячами.

Кристина слушала уже молча.

— Это даст нам время, — продолжил я. — А время вы должны использовать. Объясните католическим дворам Европы, что речь идёт уже не о нескольких спорных землях. Либо рухнет вся система Священной Римской империи и вместе с ней баланс католического мира, либо католические державы сплотятся. Напомните им 1683 год. Напомните, как османская армия стояла под стенами Вены. Иногда центральным европейцам, пусть откололась Пруссия, полезно вспоминать, что они способны объединяться хотя бы перед общей опасностью.

— А что до Славянского союза, брат мой? — спросила Мария Терезия с неожиданно ехидной улыбкой. Она чуть склонила голову и внимательно наблюдала за моей реакцией, явно не собираясь позволять увести разговор от неудобной темы.

Я посмотрел на неё и невольно улыбнулся. Как же быстро здесь взрослеют.

— А по этому поводу мы прямо сегодня подпишем соглашение, — ответил я. — Вы не вмешиваетесь в наши дела на Балканах. Взамен Австрия получает территориальные приобретения за счёт Валахии. Самое важное для вас сейчас — сохранить все остальные владения. При таком соглашении вы всё равно оказываетесь в плюсе.