Он как раз рассматривал через бинокль турецкие позиции, когда за спиной послышались шаги и голос генерал-лейтенанта Виллима Виллимовича Фермора.

Тот остановился чуть поодаль, дождался, пока командующий обратит на него внимание, и только после этого доложил:

— Турки имеют намерение покинуть оборонительные укрепления. Возможно, движение будет бегством, однако общее направление уже определяется — к югу, в сторону Константинополя. Так доложила сообщала разведка, то же самое угледели с воздушных шаров.

Матюшкин не сразу опустил бинокль. Несколько секунд он продолжал смотреть на далёкий турецкий лагерь, где действительно становилось заметно какое-то движение, потом медленно повернулся и спросил, какие меры генерал-лейтенант уже принял.

Виллим Виллимович замолчал, и этой паузы оказалось достаточно. Молодой фельдмаршал смотрел на него несколько секунд, не повышая голоса и не меняясь в лице, но именно такой взгляд Матюшкина его подчинённые за последние годы научились переносить хуже откровенного разноса.

Он настолько окреп — и физически, и внутренне, — что уже трудно было найти человека, способного всерьёз сказать, будто Матюшкин является неопытным офицером, получившим своё место исключительно благодаря дальнему родству с государем.

— Что уже сделано? — спросил фельдмаршал.

Фермор молчал. Никаких мер принято не было. Это раздражало командующего едва ли не больше самого доклада, как и вообще отношение Виллима Виллимовича к службе.

Оставалось непонятным, почему император пусть и не так стремительно, как некоторых других, но всё же упорно толкает этого человека наверх. Впрочем, никому и в голову не могло прийти, что государь тоже способен ошибаться, особенно в людях, хотя русская элита за последние три-четыре года успела поменяться едва ли не дважды, и уже одного этого хватало, чтобы сделать определённые выводы.

Имя Фермора государь знал из другой истории. Пётр помнил людей, которые должны были проявить себя позднее, и старался вытаскивать их наверх раньше срока. Иногда получалось блестяще, иногда — не очень. Возможно, сказывался недостаток исторического образования самого человека из будущего, знавшего фамилию, но не всегда понимавшего человека за ней.

Виллим Виллимович не обладал теми качествами, которых теперь требовала новая русская армия: не был стремительным, не любил риск, не был новатором, скорее наоборот — всегда осторожен, последователен и основателен.

Если поручить ему рутинное дело, пусть даже огромной сложности, но не требующее ежеминутно принимать самостоятельные решения, Фермор будет работать сутками и обязательно доведёт его до конца. Между прочим, превосходное качество, только не то, которое сейчас требовалось Дунайской армии.

Матюшкин наконец отвёл от него взгляд и жёстко произнёс:

— Молчите… Впрочем, как обычно. Предложений от вас нет, а пользоваться разведывательными сведениями без глубокого их анализа мог бы офицер с куда меньшими звёздами на погонах.

Он машинально задержал взгляд на новом ещё для армии обозначении чинов и в очередной раз подумал, насколько удобным оказалось это новшество. Теперь даже издали можно было понять, кто перед тобой, причём дело было не в том, что сам командующий раньше не отличил бы полковника от майора. Важно, что теперь это мгновенно делали солдаты и младшие офицеры, а в суматохе боя такая мелочь иногда стоила десятков человеческих жизней.

— Генерал-майора Лесли ко мне! — потребовал Матюшкин, уже снова повернувшись к полю.

Фёдор Иванович Лесли был почти полной противоположностью Фермору: инициативный, иногда даже излишне авантюрный, он стал для командующего своеобразной палочкой-выручалочкой.

Это был не тот генерал, которого следовало ставить во главе армии в классическом сражении, где требовалось часами выдерживать заданный порядок, зато сделать нечто неожиданное, быстрое, не вполне вписывающееся в строгие уставы — это к нему.

Получив приказ, Лесли не стал задавать десяток уточняющих вопросов. Две сильные сборные дивизии, каждая из которых сама по себе представляла небольшую армию с пехотой, кавалерией и артиллерией, почти сразу начали сниматься с позиций.

Их задача состояла не в штурме крепости: Лесли должен был обойти Журжу и огромный турецкий лагерь за ней, выйти к дорогам, ведущим в сторону горных проходов, и закрыть те самые направления, которые ещё совсем недавно удерживали сравнительно небольшие русско-сербские силы Корнея Чеботаря.

— Мы начинаем битву! — почти торжественно провозгласил фельдмаршал.

Журжа.

7 мая 1727 года.

Матюшкин прильнул к окулярам бинокля, он замер. В последнее время появилась такая особенность фельдмаршала, он чаще думал смотря в бинокль. И сейчас… нет, ничего не смущало.

В конце-концов столько готовились. И дело не во времени, а в интенсивности и обучения и перевооружения и совершенствование логистики.

Он смотрел и думал, а вокруг фельдмаршала продолжал жить наблюдательный пункт. В воздухе висели сразу три воздушных шара. На протяжении всего фронта было три деревянных, но строительный материал тут не важен, оптических телеграфа.

Так что от одного конца растянувшейся линии соприкосновения до другого информация доходит быстро, не моментально, но время исчисляется единичными минутами, порой и секундами.

Под башней сновали связисты, посыльные принимали пакеты, штабные офицеры склонялись над картами. В основном анализируется информация с шаров. Особенно, что в нынешнем сражении огромную роль предполагается отдать именно артиллерии и ракетам.

С высоты наблюдатели передавали сведения посредством больших досок, флажков и заранее разработанной системы знаков; на земле их сообщения принимали отдельные команды, и уже через несколько минут информация ложилась на стол командующего.

Один из помощников армейского комиссара, поднявшийся на башню, дождался разрешения и доложил:

— Великий визирь…

— Уже бывший великий визирь, — поправил его Матюшкин.

— Прошу простить… несомненно, бывший. Он сумел навести относительный порядок: второй день дезертиров в турецкой армии считают не сотнями, а десятками, для чего пришлось казнить триста пятнадцать человек.

— Вы, помниться, это предполагали. Хвалю за службу и правильные выводы, — не поворачивась, продолжая смотреть на турецкую крепость Журжа, отвечал Матюшкин.

— Рад стараться, ваше высокопревосходительство, — отчеканил он. — Посмею продолжить…

— Не стесняйтесь, — усмехнулся командующий.

— Смертников разделили на группы и провели публичные казни во всех частях крепости и военного городка. В рядах тихое возмущение. Так визирь обозлил солдат и янычар, которые уже требовали от него развернуться и идти на Царьград, — сказал комиссар.

Матюшкин досадливо поморщился и негромко бросил:

— Жаль. Пусть турки и обозлены на своих офицеров, но порядок наведен… жаль.

Увидев растерянное лицо адъютанта, пояснил уже раздражённо:

— Ещё недели две — и их армия сократилась бы вдвое. А если учитывать прежние темпы бегства, могла сточиться и вовсе. Потом оставалось бы послать калмыков и башкир, чтобы отлавливали этих горе-вояк по лесам.

Матюшкин знал, что к нему чуть было не приклеилось прозвище «генерал постоим». Раньше оно было у Ласси, но тот в Петербурге, министр. А обвинять кого-то в стоянии на месте нужно.

Что-то похожее происходило и во время стояния у Перекопа, только там русских удерживали иные причины, да и сами турки были злее, собраннее, даже османская артиллерия действовала куда грамотнее. Здесь же армия противника словно медленно разлагалась прямо на глазах, однако ждать дальше не имело смысла, тем более из Константинополя приходили всё более уверенные вести.

Но Матюшкин знал, что ему долгое стояние не простят. Оно рационально, но… есть много факторов, которые нужно учитывать. Как то: эффект от победы на поле боя; дипломатия; необходимый опыт полевых крупных сражений, который у русской армии сейчас самый большой, но есть куда расти.