Между ними двигались подвижные штуцерные группы, но теперь стреляли редко: целей, которые следовало убивать, становилось всё меньше, зато повсюду появлялись люди с поднятыми руками и брошенным оружием.

Только убедившись, что капкан закрылся полностью, фельдмаршал наконец опустил бинокль. Стоявший рядом офицер осторожно произнёс, что Журжа взята, однако Матюшкин отреагировал не сразу. Он провёл ладонью по лицу, словно только теперь почувствовал усталость.

Повернувшись к штабным, он приказал не допускать пьянства и грабежа до особого распоряжения, собирать раненых — и русских, и турецких, тушить пожары там, где это возможно, брать под караул склады и арсеналы, пленных немедленно разоружать и уводить от поля боя.

Офицеры уже начали расходиться, когда он остановил их.

— И ещё, — негромко сказал Матюшкин, и штабные снова повернулись к нему. — Передайте по полкам: сегодня армия сделала всё, чего я от неё требовал.

Для Матюшкина это была высшая похвала, и люди, знавшие командующего, поняли это без дополнительных слов.

Далеко впереди, уже за Журжей, продолжала двигаться русская конница. Казачьи сотни растекались по равнине, башкирские всадники исчезали и снова возникали между холмами, калмыки уходили южнее, собирая небольшие группы беглецов и направляя их к местам, где уже формировались колонны пленных.

Между ними, подпрыгивая на колеях, катились странные телеги с закопчёнными короткими пушками; рядом ехали штуцерники — усталые, оглохшие, покрытые пылью и пороховой гарью. Один из них передавал товарищу флягу, другой прямо в седле протирал замок штуцера, третий, совсем молодой, смотрел на уходящее вдаль поле и никак не мог перестать улыбаться.

Возле разбитой тачанки артиллеристы уже снимали уцелевший ствол, ругаясь из-за его тяжести, а неподалёку несколько казаков спорили с башкирами из-за трофейной лошади. Ещё утром здесь стояла огромная османская армия, способная сама по себе решить судьбу целой войны. Теперь по земле валялись её знамёна, оружие и разбитые повозки, тысячи людей шли в плен, а над Журжей развевался русский флаг.

Война ещё не закончилась, и Матюшкин прекрасно это понимал. Оставались турецкие части южнее, оставались крепости, оставалась огромная страна, которая не исчезнет только потому, что проиграла одно сражение.

Но именно сегодня под Журжей впервые во всей полноте показала себя армия, которую несколько лет строил Пётр. Не та русская армия, которая наконец научилась воевать по европейским правилам и гордилась тем, что может стоять напротив лучших европейских полков. Это было уже пройдено.

Новая армия использовала колонны там, где требовались скорость и удар, косой порядок — там, где нужно было создать превосходство на выбранном участке, рассыпной строй — для егерей и штуцерников, кавалерию — не только для лобовой атаки, но и для управления самим пространством боя.

Воздушные наблюдатели видели поле сверху, связисты превращали увиденное ими в приказы, ракеты разрушали тыл и волю противника, дальнобойная артиллерия доставала туда, где турок ещё недавно считал себя в безопасности. Штуцерники лишали врага командиров, подвижные каронады и картечницы появлялись там, где противник не ожидал встретить артиллерию, а казаки, башкиры и калмыки не просто преследовали бегущих — они направляли их движение, превращая отступление в заранее рассчитанный путь к окружению.

И всё же последнюю точку в этом сражении поставили не ракеты, не воздушные шары и даже не новые пушки. Её поставила русская пехота, которая после всего огня, дыма и расчётов всё равно должна была подняться и пойти вперёд.

Колонна за колонной, батальон за батальоном, через картечь, ружейный огонь, через стены Журжи и отчаянное сопротивление янычар. Новые средства войны могли ослепить противника, оглушить его, лишить командования, загнать в нужное место и разбить строй, но занять землю по-прежнему мог только солдат.

Матюшкин смотрел сверху на уходящие к крепости русские колонны, на санитарные команды, уже собиравшие раненых там, где ещё недавно шла рукопашная, на кавалерию, возвращавшуюся из преследования. И впервые за много дней почувствовал не возбуждение и не тревогу, а странное спокойствие.

Россия больше не догоняла чужую военную науку. Она начинала создавать свою.

Османская империя лежала в заколоченном гробу, оставалось дело за малым.

От автора:

Попаданец в тело командира подлодки М-98. Ноябрь 1941 года. Балтийский флот несёт тяжёлые потери. До рокового похода осталось совсем немного времени… Читать: https://author.today/reader/604181

Царьград.

9 мая 1727 года.

На следующий день мы покинули Белград. Провожали нас почти так же шумно, как встречали, только теперь к цветам добавились хоругви и несколько наскоро написанных полотнищ с такими славословиями в мой адрес, что читать было неловко.

— Есть Бог, а есть император России! — одна из надписей, которой меня провожали.

Я всё больше убеждался: человеку вообще вредно видеть собственный культ со стороны. Очень быстро начинаешь либо верить в написанное, либо испытывать желание спрятаться. Я пока склонялся ко второму.

Давил в себе тщеславие, которое, на мой взгляд, сильно застит глаза почти любому человеку.

Может, мне несколько повезло, что я первоначально не был человеком, для которого власть — это всецело пожирающая цель жизни? В будущем я к власти не стремился, даже упускал некоторые возможности возвыситься. В этой жизни…

А куда мне было деваться? Уйти в монастырь? Оставить Россию Меншикову? Не мог… А сейчас и втянулся. И всё, что меня окружает, все близкие и любимые люди — всё и вся зависит от того, как я поступлю.

И умирать нельзя, пока… Необходимо закрепить завоевания, а то, если наследник не сладит, потеряет Россия динамику, начнут её кусать.

— А помирать нам рановато, есть у нас ещё дома дела, — напевал я, когда мы пересели в крытую, бронированную карету.

— Что это такое ты поёшь? — прислушиваясь, спросила Маша.

— Да так… давай лучше это… — я задумался, перебирая в голове песни. — Я встретил вас — и всё былое…

Затянул, как мог, а мог никак. Ну не одарил меня Господь ещё и вокальными данными, и слух так себе. Но мотив передал.

— Это… ты давно не писал стихов, — смотря на меня влюблёнными… нет, фанатично преданными глазами, сказала Маша.

Действительно, давно. Уже, может, с полгода ничего не выдавал. А всё потому, что нет у меня больше стихов. Всё, или почти всё, что знал, — выдал. Песни только вот ещё вспоминаются.

— Будет императору стихи писать. Показал, как это можно делать красиво, и всё, остальное — пусть появляются поэты, сочиняют, — сказал я.

Были мысли написать самому, даже пробовал. Получалось… А неплохо, на самом деле. Лучше, чем то, что я читал от появившихся в России писак. Всяко на чужом опыте, подражая кому-то из поэтов, обладая сносным словарным запасом, можно сочинить удобоваримое.

Проблема заключалась в том, что это будет куда как хуже, чем стихи Пушкина, Тютчева, Есенина… Хуже стихов, которые уже издаются под моим именем. Потому — нет. В этом направлении я сделал больше, чем могла бы позволить совесть честного человека. Что взять с меня? С не всегда правильного?

Но я обогатил русскую литературу быстрее, чем это было бы сделано без моего вмешательства. И уверен, что из толпы горе-писак миру явится плеяда русских писателей и поэтов, которые лет так через десять, пусть двадцать, но создадут шедевры. Назло будущим поколениям школьников, которым придётся учить эту классику. И на радость этим же бывшим школьникам, которые уже по окончании учёбы начнут с желанием, запоем поглощать произведения из школьной программы.

Карета мчалась, впереди и по сторонам шла русская кавалерия. Именно так, не сопровождение, а полноценная конная армия. Почти десять тысяч воинов задействовано.

Может, и неправильно я поступаю, что с важных участков, с театров военных действий выдёргиваю силы, но то, что я уже совершил своими визитами и путешествием через сербские земли, при помощи армии было бы сделать невозможно.