Здесь уже не было красивой картины наступления. Люди падали, колонны смешивались у препятствий, офицеры орали, направляя солдат к проходам, сапёры работали под огнём, а за первыми штурмующими непрерывно подходили новые подразделения. Именно глубина наступающего порядка теперь давала результат — турки могли отбросить первые десятки русских, но за ними уже появлялись следующие.

На одном участке лестницу трижды сбрасывали со стены, и трижды её поднимали снова. Первый солдат, добравшийся до гребня, получил удар и рухнул вниз, сбив двоих своих. Второй почти перелез, но исчез за стеной; третий вскарабкался следом, четвёртый уже прикрывал его снизу.

Через минуту на стене дрались несколько русских, ещё через две — десятки. Над камнями появился небольшой русский флаг, его тут же сорвали, но вскоре другой взвился в нескольких десятках шагов и уже не исчез.

На флангах сражение тем временем окончательно превращалось в огромную охоту, однако Матюшкин жёстко пресекал попытки превратить её в резню. Он видел с высоты, как казаки увлеклись преследованием и начали уходить слишком далеко, как часть калмыков потянулась к обозу, где уже маячили богатые трофеи, и один за другим отправлял приказы.

— Донцам — повернуть к лагерю и не позволить туркам снова собраться вокруг повозок. Башкирам — перекрыть лесные дороги. Калмыкам — держать южное направление. Штуцерникам — продолжать выбивать тех, кто пытается организовать сопротивление, — кричал Матюшкин.

Его тоже поглотил адреналин боя. Всё было масштабным, кровавым. Турки, которые должны были повально побежать, когда их опрокинули по центру, продолжали сопротивляться. Неожиданно. Оттого фельдмаршал нервничал.

— Правильно! — вновь он прокричал, когда ему сообщили, что Савойский и Лесли развернули драгун в линии, позволили русским стрелкам самим выбирать позиции и начали теснить врага с его тыла.

Когда офицер связи уже собирался уходить, фельдмаршал схватил его за рукав и заставил повторить ещё одно распоряжение:

— Бросивших оружие не рубить. Передайте всем. Оружие бросил — брать живым. Государю люди нужны, а Сибирь и Америка — большие. Найдут, куда турок послать во имя русского императора.

Матюшкину не нужна была бойня, ему требовалась уничтоженная как организованная сила армия, а мёртвый турок в этом смысле был ничуть не полезнее турка, сидящего под охраной без оружия. Приказ пришлось передавать несколько раз, потому что после нескольких часов боя люди уже плохо слышали, плохо соображали и слишком легко поддавались горячке преследования.

Ближе к полудню турки предприняли последнюю серьёзную попытку прорваться. Несколько тысяч человек — остатки янычар, сипахов, пехоты и множество тех, кто просто прибился к более организованным частям, — собрались южнее лагеря и двинулись плотной массой туда, где кольцо казалось слабее.

Их вёл какой-то паша, имя которого русские тогда ещё не знали. Он ехал впереди на белом коне, вокруг держались знаменосцы, и само присутствие командира заставило уже почти разбитых людей снова почувствовать себя войском.

Штуцерники несколько раз пытались достать пашу, но дистанция была слишком велика, а турки быстро двигались. Тогда русские манёвренные группы не стали тратить время. Тачанки пошли параллельным курсом, подпрыгивая на неровностях, расчёты придерживали орудия руками, штуцерники скакали рядом, а впереди уже разворачивались казаки.

Они не полезли навстречу плотной массе, а начали отступать, одновременно стягивая турок чуть восточнее, туда, где местность позволяла развернуть каронады. Паша, вероятно, решил, что нашёл слабое место. Его люди ускорились, закричали, передние ряды почти побежали — и в этот момент с другой стороны показались башкиры.

Турецкая колонна дёрнулась, часть людей попыталась повернуть, но сзади давили свои.

Тогда заговорили русские каронады.

Несколько залпов картечью не уничтожили многотысячную массу, но остановили её движение, а на войне иногда этого достаточно. Передние падали, задние напирали, люди сбивались, командиры пытались восстановить порядок, и именно в этот момент штуцерники наконец получили неподвижные цели.

Один за другим начали падать знаменосцы, затем офицеры. Белый конь паши взвился на дыбы, человек в богатой одежде удержался в седле, повернулся к своим, что-то закричал и поднял саблю.

Стрелок, лежавший животом прямо на сырой земле, долго не нажимал спуск, хотя товарищ рядом уже торопил его. Он ждал, пока конь повернётся боком, пока между целью и стволом исчезнут свои же бегущие всадники.

Выстрел почти потерялся в общем грохоте.

Паша сначала остался сидеть, потом медленно завалился на бок и упал под ноги собственного коня. Люди вокруг него остановились, кто-то бросился поднимать командира, кто-то схватил повод, знаменосец развернулся назад — и через несколько мгновений слух о гибели паши уже побежал по колонне быстрее любого приказа.

Вот тогда ударили казаки. Не всей массой и не в лоб: несколько сотен врезались сбоку, дали пистолетный залп почти в упор, прошли саблями по краю турецкого построения и сразу ушли, не позволяя себя втянуть. Следом с другой стороны появились калмыки. Башкиры уже закрывали путь к лесу.

Турецкая масса заметалась, и тут впереди, там, где ещё несколько минут назад казалось свободно, развернулись передовые части Лесли. Русская пехота шла колоннами прямо навстречу прорывающимся. Головной батальон остановился, передние роты развернулись для огня, лёгкие пушки выкатились в промежутки, а следующие колонны продолжали подходить, формируя глубину.

Турки увидели перед собой свежие войска и наконец поняли, что дороги нет.

Первые бросили оружие не те, кто находился впереди, а люди в середине толпы. Потом ещё десятки. Кто-то продолжал кричать, требуя идти вперёд, несколько янычар действительно бросились в последнюю атаку и погибли под огнём, но движение уже невозможно было вернуть.

Оружие начало падать на землю повсюду — ружья, сабли, копья. Ещё недавно бывшая армией масса людей превращалась в пленных.

У крепости русские к этому времени уже захватили значительную часть стен. Штурмовики открыли одни из ворот изнутри, и туда немедленно направили свежую колонну, чтобы не заставлять людей бессмысленно карабкаться по лестницам. Батальон вошёл в Журжу почти бегом, барабанщики едва поспевали за головными ротами.

Солдаты проходили через дымящиеся ворота, переступали через обломки и убитых, расходились по улицам, занимая перекрёстки и башни. Сопротивление вспыхивало отдельными очагами: где-то турки стреляли из домов, где-то десяток янычар заперся возле внутреннего укрепления и отказался сдаваться, где-то русский офицер остановил своих солдат, уже готовых ломиться в дом, из которого вместо выстрелов показалась белая тряпка.

Сражение распадалось на десятки маленьких боёв, но исход каждого из них уже ничего не менял. Над главной башней крепости турецкий флаг ещё держался, и Матюшкин время от времени возвращал туда бинокль, словно именно этот кусок ткани оставался последним доказательством того, что битва не закончена.

Он увидел, как на башне появились русские. Один упал почти сразу, второй исчез за зубцами, затем наверху возникло сразу несколько фигур. Началась короткая схватка, турецкое знамя качнулось, снова выпрямилось, потом медленно поползло вниз.

Русский флаг подняли не сразу — кто-то, видимо, запутался с креплением, и эти несколько секунд показались наблюдавшим с башни штаба бесконечными.

Наконец полотнище расправилось на ветру.

Сначала закричали солдаты под самой крепостью, затем «ура» подхватили батальоны, стоявшие дальше, потом звук докатился до артиллерийских позиций и наблюдательного пункта. Кто-то из штабных офицеров снял шляпу, кто-то перекрестился. Молодой адъютант рядом с Матюшкиным неожиданно всхлипнул и смущённо отвернулся, делая вид, что ему попал в глаз дым.

Матюшкин ничего не сказал.

Он смотрел не на флаг, а дальше, за крепость, где ещё продолжалось движение огромных масс людей. Лесли окончательно перекрыл южную дорогу, казаки вышли к турецкому лагерю, калмыки держали дальний перелесок, башкирские разъезды уже уходили ещё дальше, перехватывая тех, кто сумел проскочить через первое кольцо.