Под ногами лежали дорогие ковры, стены были покрыты изразцами с тонким растительным узором, через цветные стекла окон падал приглушенный свет. Где-то журчала вода — маленький фонтан продолжал работать так, словно за стенами не умирали люди и не рушилась Османская империя.

Первую женщину нашли возле стены.

Она сидела, прислонившись спиной к изразцам, в дорогом шелковом платье, и казалось, что просто уснула. Только небольшая чашка валялась рядом на ковре, а лицо уже приобрело тот неподвижный оттенок, который ни с чем нельзя было спутать. В соседней комнате лежали еще две. Одна совсем молодая, почти девочка; другая старше, с рукой, все еще сжимавшей пальцы первой.

Солдаты остановились.

Они готовились увидеть здесь что угодно. Восточных красавиц, испуганных наложниц, кричащих женщин, вооруженных евнухов, даже засаду. Некоторые, наверное, втайне представляли себе гарем именно таким, каким его рисовали на дешевых европейских гравюрах: золото, шелк и десятки полуобнаженных красавиц.

Реальность оказалась другой.

Из дальних комнат на русских смотрели живые женщины — сбившиеся в испуганную группу, закрытые покрывалами, некоторые с детьми на руках. Несколько плакали, одна беззвучно шевелила губами, читая молитву. А между ними и вошедшими лежали те, кто решил русских не ждать.

Чеботарь медленно снял каску.

Часть наложниц султанского гарема покончила с собой. Не сами, они попросили у воинов, что сюда отступили, сделать это — убить их.

Дворец был взят… Большой ценой. Возможно и были правы те, кто защищал Топканы… С его падением оборона Константинополя стала рушиться. К утру больше половины города было освобождено. И ничего не было и не могло быть такого, чтобы эту трагедию для одной империи и триумф для другой изменило.

Царьград

10 апреля 1727 года

Мы с Василием Ивановичем Суворовым стояли в портовом штабе над картой, которая за несколько часов перестала быть картой и превратилась в какое-то безумное полотно. Цветные флажки, карандашные линии, булавки, записки, номера частей, стрелки, перечеркнутые названия улиц.

Красным отмечали наши опорные пункты, черным — известные скопления турок, отдельными значками — районы, где поднялись христиане и иудеи.

Только все это устаревало быстрее, чем писари успевали исправлять. На одном участке флажок показывал нашу позицию, а донесение, пришедшее пять минут спустя, сообщало, что роту оттуда выбили.

В другом месте мы еще считали улицу турецкой, а оттуда уже прибегал посыльный с известием, что наши прошли на два квартала вперед. Воздушные шары помогали, но не превращали войну в шахматную партию. Слишком много дыма, слишком много крыш, слишком быстро все менялось.

Хотя работали справно, конечно… Особенно пока оба шара были в воздухе. Сложно это. Они неуправляемые почти. Они подвержены погодным условиям. Но все равно это рабочий инструмент… Только что во время штурма впервые в боевых условиях были сброшены карандаши. Страшное оружие, и я ждал, когда будет мне подан анализ по такому оружию.

Вот только дворец, судя по всему, дается нам не так просто. Да и сам город. Константинополь предстал зверем. Такое сопротивление при такой нашей подготовке? Мощно, уважаю, но хребет Стамбулу сломаю.

По последним донесениям, во дворце дрались уже не только за стены и ворота. Бой шел внутри, за переходы, лестницы, галереи и отдельные дворы. Огромный дворцовый комплекс сам по себе превратился в крепость, где каждый каменный корпус позволял защитникам зацепиться еще на несколько минут. Чеботарю приходилось буквально выгрызать помещение за помещением, причем тяжелое оружие туда не протащишь, а артиллерией я сам запретил работать. Дворец хотелось получить целым. Теперь за это желание расплачивались солдатской кровью. Впрочем, приказ пока не отменял. Корней умел находить выход там, где другой командир уже потребовал бы пушки.

— Сколько? — спросил я, когда с наблюдательного поста пришло очередное сообщение.

Суворов склонился над запиской, затем нашел нужное место на карте.

— С шара дают до полутора тысяч. Может, меньше. Дым мешает. Большое скопление. Там и конные, и они придумали таран. Разведку посылали, чтобы, видать, проверить фугасы, — сообщал офицер.

Учатся турки… И все же не тот я выбрал момент, время, чтобы считать, что вынесу османов в одну калитку. Это было бы невозможным для России, если только не мои новшества. И то с ними здесь, в битве за Царьград, приходится очень непросто.

— Направление? — требовал я. — Куда ударят?

— Порт. Через новый порт хотят зайти. Там заблокированы все корабли, в том числе захвачены и военные. Но сил наших немного. Вторая колонна через Галату, — переставлял фишки на карте Суворов.

— Отвлекать будут. Как они вообще могут это сделать? Обойти залив Золотой Рог? Так там Венецианский квартал. Он за восставшими, и туда на усиление отправился полк стрелков наш… — размышлял я вслух.

— Ваше величество, а им уже и ничего не остается. А с Галаты они на лодках будут перемещаться. Там уже собрали…

— Почему не ударили с Босфора по этим кораблям?

— Разумеется. Но я приказал сперва дождаться, пока начнут переправляться через Золотой Рог. И потом…

— Жестоко, но оправдано, — резюмировал я.

Суворов поднял голову и посмотрел на меня тем самым взглядом, который я за последние годы выучил слишком хорошо.

— Государь, вам бы на корабль.

— Опять?

— Опять, Ваше императорское величество, — решительно сказал генерал-лейтенант.

— Надоел ты мне, Суворов.

— И все же… Простите за дерзновенность. Но это была ваша воля — чтобы я честно говорил.

Я даже усмехнулся. Другой государь, наверное, отправил бы генерала после таких слов куда-нибудь командовать гарнизоном в Сибири, но мне Суворов был нужен именно потому, что не боялся говорить неприятное. И, к сожалению, сейчас он был прав: если турки прорвутся к порту, штаб окажется слишком близко к передовой. Только уходить я все равно не собирался.

— Что у Чеботаря?

— Вторые ворота взял. Дерется внутри.

— Потери? — говорил я, рассматривая при этом большую карту, разложенную на полу в здании таможни в порту.

Суворов на мгновение задержался с ответом, и этого мне хватило.

— Большие. Ничего пока сказать не могу. Наблюдение и сведения только с воздуха, — сказал он.

— Насколько? Мне нужно знать! — настаивал я.

Ведь это мое было решение: не разрушать дворец. Но если на кону Корней и его бойцы, то… можно потом и отстроить дворец, даже если он и представляет исключительную культурную ценность.

— Пока никто не знает. Просит еще батальон.

— Дать два.

— Уже дал роту. Батальон не дам.

Я посмотрел на него.

— Почему? Ты не забылся? — я грозно посмотрел в глаза Суворову.

Тот наверняка понял, что перегнул палку.

— Ваше величество… завтра подойдут еще силы, дивизия, и тогда хоть и два полка. Нам нужно отбить эту турецкую атаку, что они готовят. Дворец нам нужен, а порт нужен больше. Через час стемнеет, турки снова собирают людей, а у меня не бесконечная армия. Чеботарь возьмет дворец теми силами, которые есть. Он и город взял бы теми силами, что у него есть.

Знает, черт, мою слабость к дерзости и к тому, что Корней добивается успехов там, где это для других даже немыслимо. Но такую дерзость я позволяю в исключительных случаях. Генерал-лейтенант Василий Иванович Суворов знает, что на кону его голова.

Хотелось возразить, но именно поэтому Суворов и командовал здесь, а не я. В моем времени я слишком хорошо видел, чем заканчивается вмешательство начальника, который находится далеко от места событий, но уверен, что понимает обстановку лучше непосредственного командира. Поэтому я только кивнул и снова посмотрел на карту. В этот момент совсем рядом прогрохотало несколько выстрелов картечницы, затем раздалась частая ружейная пальба. Турки снова пытались пробиться к морю.