После этого пленных некоторое время почти перестали брать, и Чеботарю пришлось самому орать на офицеров, чтобы прекращали резню.

Первая штурмовая группа вошла во дворец. Но там… баррикада, немного, даже не бостанджи, а просто вооруженные люди, открыли огонь. Пятеро русских людей тут же были сметены турецкими пулями.

Но другие, пользуясь тем, что коридор был полностью в дыму от выстрелов, пошли вперед. Резать… Работали кинжалами.

В такой тесноте длинное ружье превращалось скорее в помеху, чем в оружие. Им еще можно было ударить прикладом, принять на ствол саблю, ткнуть штыком, если противник находился в нескольких шагах, но стоило схватке сжаться до расстояния вытянутой руки — и все решали нож, короткий палаш, кулак, даже зубы.

Русские шли вперед почти вслепую, кашляя от порохового дыма, спотыкаясь о тела и брошенное оружие. Коридор был неширок, и пятеро убитых первым залпом теперь мешали собственным товарищам наступать; через них переступали, кого-то оттаскивали за ноги к стене, освобождая проход. Турки отступили за следующий поворот, но оттуда уже слышались крики, лязг железа и торопливый скрежет — явно тащили мебель, сооружая новую преграду.

Чеботарь вошел внутрь одним из последних и сразу понял, что его первоначальная надежда прорваться одним ударом была слишком оптимистичной.

Топкапы не был крепостью в привычном европейском понимании, но огромный дворцовый комплекс сам по себе оказался превосходной позицией для обороны. За одними воротами открывался двор, за ним следовали следующие ворота, галереи, павильоны, служебные помещения; проходы сужались, лестницы поворачивали, массивные двери запирались изнутри.

Еще недавно по этим каменным дорожкам чинно двигались чиновники и слуги, а перед некоторыми воротами полагалось спешиваться даже самым знатным османским сановникам. Теперь здесь лежали бумажные пустые патроны, валялись сорванные тюрбаны, кровь стекала по белому камню, а под расписными сводами грохотали выстрелы.

— Не ломиться всей толпой! — заорал Чеботарь, увидев, как очередная группа полезла в узкий проход. — Стрелков вперед! Двери и окна держать! По крышам смотреть!

Приказ оказался своевременным. Почти сразу сверху ударили несколько ружей, и один солдат рухнул, словно ему подрубили ноги. Стреляли из-за каменной балюстрады галереи, причем стрелявшие едва показывались над ней.

Русские ответили, но снизу попадать было трудно, тогда двое стрелков забрались на какую-то пристройку и оттуда начали выцеливать защитников. Одновременно саперы подтащили к следующей запертой двери небольшой заряд. Офицер успел только отогнать людей за угол, как тяжелый удар потряс стены, дверь выплюнуло внутрь вместе с кусками дерева, и из образовавшегося проема немедленно грянул турецкий залп.

Первых снова положило. Один солдат отлетел назад с разбитой грудью, второй сел у стены и с каким-то удивлением смотрел на собственную окровавленную ладонь. Но теперь русские уже не полезли прямо в проем.

Туда полетели две гранаты, грохнуло, изнутри закричали, и только после этого вперед двинулись гренадеры со щитами. Турки встретили их саблями и копьями, несколько человек попытались даже навалиться на первый щит, чтобы опрокинуть его владельца, но за спиной у гренадера стояли товарищи. Щиты толкнули вперед разом, защитников прижало к стенам, и снова заработали штыки и короткие клинки.

Дворец приходилось не брать, а буквально выгрызать помещение за помещением. Одни бостанджи дрались насмерть, другие бросали оружие, третьи отступали дальше, чтобы через пять минут снова встретить русских за очередной дверью.

К ним присоединялись дворцовые слуги, евнухи, какие-то вооруженные люди в богатой одежде, которых Чеботарь даже не пытался различать по должностям. Кто-то защищал султанский дом из верности, кто-то из страха перед русскими, а кому-то просто некуда было отступать.

Известие о смерти султана, убитого еще до начала этой войны, среди защитников наверняка уже ходило, но легче от этого не становилось. Скорее наоборот: дворец защищали теперь не ради спасения повелителя, а потому, что за его стенами оставались семьи, женщины, дети, имущество и весь тот мир, который для многих из этих людей существовал с рождения.

А еще они были злыми, униженными, хотя характером сильны. Империя рушилась, что было немыслимым, они, защитники, верили, думали, что только от их стойкости зависит — будет ли Османская империя существовать.

И никак нельзя было отрицать и фактор веры. Они прямо сейчас дрались за Софию, но свою, где нынче возвышаются минареты. Понятно, что русские, в том числе, пришли и за своим, православным храмом, бывшим некогда символом христианской веры.

Особенно тяжело пришлось у следующих внутренних ворот. Здесь защитники успели поставить настоящую баррикаду из сундуков, скамей, деревянных решеток и даже каких-то тяжелых ковров, свернутых в плотные рулоны.

Из-за нее били почти в упор, а сверху огонь вели из окон. Русские залегли прямо на каменных плитах, и несколько минут продвижения вообще не было. Чеботарь уже собирался требовать еще один заряд, когда один из офицеров нашел боковой проход через служебные помещения. Туда ушли две десятки, и через четверть часа за баррикадой внезапно началась стрельба. Турки дрогнули, кто-то побежал, а русские спереди тут же поднялись и ударили в штыки.

— Не увлекаться! Не разбегаться! — снова орал Чеботарь, но удерживать людей становилось все труднее.

После нескольких часов боя солдат вел уже не только приказ, но и азарт выжившего, месть за погибших товарищей. Такие потери эти люди ощущали только в Белграде.

Впереди мелькали отступающие противники, казалось, еще один рывок — и все закончится, однако дворец всякий раз оказывался больше, чем представлялось. За очередной дверью находился новый дворик с кипарисами, за ним — галерея, потом лестница, помещение с коврами и низкими диванами, снова проход. Где-то еще стояли блюда с давно остывшей едой, были разбросаны подушки, лежала опрокинутая жаровня. Люди покидали эти комнаты совсем недавно.

К Бабюссааде — Вратам Блаженства, отделявшим Второй двор от внутренних покоев Эндеруна, — подошли уже не победители, а грязные, оглохшие от стрельбы люди. Белые прежде кафтаны и перевязи были серыми от копоти, у некоторых руки дрожали не от страха, а от усталости. За этими воротами начиналась самая закрытая часть султанского мира, куда прежде не мог просто так войти даже высокий сановник. Теперь створки были изрублены, на камне лежали убитые, а русские саперы снова готовили заряд.

Взрыв открыл им дорогу.

Дальше сопротивление вдруг стало слабее, но от этого не спокойнее. Попадались одиночные защитники, иногда из-за двери неожиданно стреляли или бросались с ножом, однако организованная оборона явно разваливалась. Чеботарь приказал разделить людей на небольшие группы и обязательно оставлять за собой посты: слишком легко было пройти вперед, а потом получить удар из уже проверенного помещения. Где-то справа еще продолжался бой, несколько раз грохнули гранаты, но впереди становилось все тише.

— Господин генерал! — окликнул его молодой поручик. — Здесь проход. Говорят, к женским покоям.

Чеботарь остановился. Гарем. Самое закрытое место во всем дворце, фактически отдельный мир внутри Топкапы — сотни комнат, дворики, бани, коридоры, покои женщин, черных евнухов, султанской семьи. Даже многие османские вельможи за всю жизнь не видели того, куда сейчас собирались войти русские солдаты.

— Без самовольства, — жестко произнес он. — Кто женщину тронет — под суд. Передать всем.

Приказ повторили несколько раз. Вперед пошли человек двадцать, остальные остались у прохода. Дверь оказалась незапертой. Один гренадер осторожно толкнул ее щитом, ожидая выстрела, но за ней никто не стрелял.

Русские вошли.

После грохота боя тишина показалась почти противоестественной. Здесь еще пахло благовониями, розовой водой и дымом каких-то курений, хотя теперь ко всему этому примешивался другой запах, уже слишком хорошо знакомый каждому солдату.