Ришелье слушал особенно внимательно. Он слегка наклонил голову, провёл пальцем по краю бокала и только после этого заговорил:

— Следует ли понимать слова Вашего Императорского Величества как угрозу Франции? — спросил герцог совершенно спокойно, однако взгляд его оставался цепким.

— Нет, герцог, — ответил я и покачал головой. — Как предупреждение всем. В том числе России. Если мы однажды позволим себе считать пушку лучшим доводом в споре государей, потом не стоит удивляться, что вся Европа начнёт разговаривать исключительно артиллерией.

Француз несколько секунд рассматривал меня, словно пытался определить, сколько в этих словах убеждения, а сколько расчёта. Затем медленно кивнул.

— Формулировка, достойная того, чтобы её запомнить, ваше величество. Как, впрочем, и ваши обжигающие слова, — сказал он с лёгкой улыбкой.

— Записывайте, герцог, — разрешил я великодушно. — Денег не возьму.

Ришелье тихо рассмеялся. Несколько человек поддержали его, и напряжение в зале немного ослабло. Я же повернулся к Кристине, приблизился и наклонился к её уху.

— Самое время закончить, сестра, — тихо сказал я. — Пока кто-нибудь снова не почувствовал себя великим дипломатом и не испортил нам всё достигнутое.

Кристина бросила короткий взгляд на Танн-Грумбкова и, кажется, едва удержалась от улыбки.

— Господа, на сегодня всё, — произнесла регентша уже совсем другим, куда более уверенным голосом. — О том, в каком виде продолжатся мирные переговоры и когда состоится следующее заседание, вы будете уведомлены особо.

На этот раз никто не спорил. Даже Танн-Грумбков.

Ховбург.

28 апреля 1727 года.

Обедали мы уже почти по-семейному, если вообще можно назвать семейным обедом встречу, на которой между мясом и вином решалась судьба нескольких государств, а может и большей части мира.

Небольшая столовая во внутренних покоях дворца Ховбург резко отличалась от огромного тронного зала. Здесь не требовалось подавлять человека величием империи. Свет от десятков свечей отражался в высоких зеркалах и серебре приборов, но оставался мягким. Стены были затянуты светлой тканью с золотистым растительным узором, над камином висел портрет покойного Карла, а тяжёлые шторы приглушали шум дворца. Под ногами лежал толстый ковёр, в котором буквально тонули шаги слуг.

— Наш… Персидский, — сказал я, когда ступал на него.

— Как бы не получилось, что все скоро русским будет, — съязвила Елизавета Кристина.

— Ну оставьте… зачем мне это? Центр Европы, ну кроме только Гольштинии и в какой-то степени Мекленбурга — ваши, — продолжил я такой вот «политический стендап», где каждая шутка может обернуться событиями, влияющими на целые народы.

— Прошу за стол, брат, — решила в этот раз не вступать в пикировку вдовствующая императрица.

Знает уже, что мне палец в рот не клади. А еще я веду себя столько фривольно, что как бы австрийкам и унижения достоинства не ощутить от панибратства в моем исполнении. По мне… да нечего манерничать. Манеры армии и границы не двигают.

Стол тоже был рассчитан не на сотню придворных, а всего на нескольких человек. Белоснежная скатерть, серебро, фарфор, хрустальные бокалы, блюда с мясом, птицей, овощами и выпечкой. Пахло жареной свининой, пряностями и вином. Слуги двигались почти бесшумно, появляясь за спинами именно тогда, когда требовалось наполнить бокал или заменить блюдо, и исчезая прежде, чем успевали начать раздражать своим присутствием.

Маша сидела справа от меня. При ярком свете её наряд выглядел ещё эффектнее, чем в тронном зале. Лёгкая ткань мягко облегала плечи и руки, оставляя движения свободными. Золотая вышивка шла по вороту и рукавам, но не превращала платье в тяжёлую парчу. На шее лежало широкое ожерелье с жемчугом и крупными сапфирами, а в волосах поблёскивали тонкие золотые нити и небольшая диадема. Бриллианты вспыхивали каждый раз, когда она поворачивала голову.

Мария Дмитриевна Кантемир сегодня была красивой. Она всегда… Но сегодня по-особенному. Наверное, когда женщина умеет оставаться красивой, но иметь часто изюминку, чуть иначе подавать себя, то и мужчине не скучно. И полегаемость самца можно умерить, обмануть, такими женскими преображениями. Вроде бы и с одной… но с многими.

«Изюминка» была сегодня… нет, не изюм… Огромный арбуз, или тыква… Очень дорого. Где такой виноград растет, что ценнее самого золота? Дома она так не одевается. Но тут… В одном наряде жены мужчина может подчеркнуть свое величие. Мы можем себе позволить! Чего уж там говорить о пушках и мушкетах! Мы богатые, значит и сильные.

Каждый человек за столом должен был понимать без всяких пояснений: перед ним женщина государства, которое способно позволить себе подобную демонстрацию богатства. Причём сама Маша, кажется, уже забыла, что совсем недавно ворчала по поводу своего «немодного» платья. Она держалась свободно, изящно пользовалась непривычными для многих приборами и время от времени ловила на себе взгляд Марии Терезии. Девочка рассматривала её наряд с плохо скрываемым любопытством.

На мои слова о возможном браке юная императрица даже не поморщилась. Вот это меня удивило. Можно было бы списать подобное спокойствие на возраст — девочка ещё толком не вступила в пору взросления. Но что-то подсказывало: причина иная. Она уже слишком серьёзно воспринимала ту миссию, которая свалилась на её детские плечи.

— Эх, какой союз получился бы, если бы мой внук и наследник русского престола взял в жёны нынешнюю императрицу Священной Римской империи, — сказал я некоторое время спустя, разглядывая лежавшую на серебряном блюде рульку.

— Мы были бы рады подобному родству, Пётр, — ответила Кристина, отложив вилку. Говорила она спокойно, однако в голосе всё-таки прозвучала надежда.

Я тоже положил прибор и посмотрел на неё с самым невинным выражением лица.

— Но это означало бы, что невесту придётся забирать в Петербург, — заметил я. — Или вы предлагаете другое? Объединить наши государства под властью единого монарха — моего внука?

Кристина поперхнулась рулькой. Настолько натурально, что я уже подумал, не придётся ли звать лекаря. Маша мгновенно отложила прибор и укоризненно посмотрела на меня.

— Кристина, не стоит так беспокоиться, — мягко произнесла она, дождавшись, когда вдовствующая императрица отдышится. — Вы просто ещё плохо знаете моего супруга. Он очень любит шутить. Особенно тогда, когда окружающим совершенно не до смеха.

«В каждой шутке есть доля…» — подумал я.

— Ну… да, конечно, — растерянно ответила Елизавета Кристина, отпила вина и бросила на меня взгляд, в котором уже читалось понимание: с русским императором за одним столом расслабляться не стоит.

Вот ведь. Порой очень интересно изображать наивного простака, который не понимает, что некоторые вещи вслух говорить не принято.

Я посмотрел на Машу. Она едва заметно улыбалась. Красавица. И главное — момент почувствовала идеально.

— Однако у вас имеются и другие дочери, которые нам вполне сгодятся, — уже серьёзнее продолжил я, снова взяв вилку. — Поэтому саму возможность династического родства я бы со счетов не сбрасывал.

Вопрос о том, кому становиться женой будущего русского императора, действительно был важен. Это не просто выбор супруги. Даже не только вопрос семейного счастья, хотя Петруше я всем сердцем желал именно его. Это государственная политика.

Времена, когда один удачный брак мог на десятилетия остановить войну, постепенно уходили, но родство между династиями всё ещё имело огромный вес. С родственниками, как ни крути, договариваться иногда проще, чем с совершенно чужими людьми.

Я знал, что дочери Карла и Кристины уже фактически распределены в династических расчётах. Но мне не отказали сразу. И это само по себе говорило очень многое о том, насколько Россия сейчас нужна Австрии.

— Позволите совет, сестра? — спросил я, поковырявшись вилкой в рульке. Нашёл несколько относительно нежирных кусочков, сложил их в ряд и, посмотрев на оставшееся, решил, что даже ради дипломатии есть такое количество жира не буду.