Наш корабль был новым. Очень новым. И капитан тоже. Мы вырвались вперед, желая продемонстрировать возможности корабля, а теперь оказались первой целью для турок. К счастью, сзади уже появлялись пять русских вымпелов, шедших наперерез османской группе.

Наша задача изменилась: не победить самим, а связать противника, заставить его маневрировать, сбить ход и выиграть время, пока подойдут свои. Еще один разрыв произошел над турецкой палубой. Один из парусов был разорван, снасти висели клочьями, но куда важнее было движение внизу: люди бежали, нескольких вообще не было видно там, где они стояли минуту назад.

Если разрывной снаряд сработал над палубой правильно, турки должны были потерять немало команды. Линейный корабль начал отставать, а когда ему понадобилось довернуть, маневр получился вялым. Поврежденный рангоут, потери среди людей, неразбериха — все вместе.

Тут сзади ударили носовые орудия наших кораблей прикрытия. Пять вымпелов вступали в бой. Капитан посмотрел на меня, и я уже понимал, что он собирается спросить: он хотел остаться, хотел добить неприятеля, хотел участвовать в победе. Я покачал головой и приказал держать прежний курс. На лице мелькнуло разочарование.

— Государь, мы можем… — начал он, но я оборвал:

— Можем. Поэтому и не будем. Пять кораблей разберутся без нас. Наша задача — Константинополь.

Он замолчал, хотя по глазам было видно, насколько тяжело молодому моряку добровольно уходить от боя, в котором победа уже почти лежала перед ним.

Я снова посмотрел на турецкий линкор. Азарт — прекрасная вещь, если ты двадцатилетний лейтенант. Если ты император, азарт способен уничтожить государство. Шальная пуля не интересуется, сколько заводов ты построил, какие реформы задумал и насколько хорошо знаешь будущее.

Она просто входит в тело — и все. После этого мои враги скажут, что Господь покарал русского царя за гордыню, мои сторонники будут доказывать обратное, а Россия останется разбираться с последствиями. В этом времени пропаганда вообще слишком часто сводилась к одному простому доказательству: если Бог позволил тебе победить, значит, ты прав. Я не собирался предоставлять противникам подобный аргумент, поэтому флагман отвернул, а бой остался позади. Канонада еще долго шла следом, постепенно превращаясь из оглушительного грохота в далекий рокот.

Босфор.

9 апреля 1727 года.

Мы продолжали движение. Линейный 102-пушечный гигант «Мария Кантимир» двигался быстро, демонстрируя отличные мореходные палубы. Правда трещал нещадно, но это объясняли еще тем, что корабль молодой, так, мол, и должно быть. Не знаю… А Петр бы знал.

Да, я все больше, по чуть-чуть, но терял связь с реципиентом. Теперь уже можно сказать, что мое сознание вытесняет полностью чужое. Хорошо ли это? Наверное, да. Но как и многое хорошее, оно сопряжено с плохим, для баланса в жизни. Я терял и память предшественника.

Через несколько часов хода к Босфору пришел доклад: турецкий линейный корабль взят на абордаж, один фрегат потоплен, второй фрегат и шлюп отходят, за ними отправлена погоня. Я только кивнул. Участь османского отряда была предрешена с того момента, когда подошли наши корабли прикрытия.

Меня куда больше интересовала скорость, с которой я получил сообщение. Еще несколько лет назад подобный доклад пришел бы через час, через два или вообще не пришел бы. Теперь флот обладал системой сигналов, которой я действительно гордился.

Она не была чудом XXI века — никакой радиосвязи, разумеется. Флаги, фонари, ракеты, заранее составленные таблицы, оптические посты, но все это соединялось в систему и позволяло командующему хотя бы приблизительно понимать, что происходит за пределами видимости.

— Приготовьте крепкий кофе, — повелел я, понимая, что скорее спать хочу, чем что-то другое.

А императора должны видеть бодрым и сильным. Пусть боевой дух крепнет.

Капитан занимался своими делами, Макаров, секретарь, оказался подвержен морской болезнью и где-то блюет завтраком. Так что я, по обыкновению, погрузился в мысли.

Может преждевременно я решил, что полностью победил сознание Петра в себе? В иной жизни столько размышлений себе не позволял. Или время такое нынче? В будущем же как оно? Скорость! Большое расстояние? Самолет. Малое? Быстрый автомобиль. И нет столько свободного времени, чтобы еще и размышлять о многом. Еще и сотовая связь, которая постоянно держит в рабочем режиме. То котировки посмотреть, то новости, ответить подчиненным, прочитать высланный на электронную почту доклад. Нет и секунды покоя. Тут все иначе…

Так о чем это я? А! Оптический телеграф. То же самое с ним, или даже более системно, происходило на суше. Оптический телеграф постепенно покрывал европейскую часть империи, а мне хотелось большего — электрического.

Ученые Академии наук уже несколько лет ковыряли эту задачу по моему заказу. Я дал им несколько идей, которые помнил из школьной, жаль, что не из университетской физики. Не схемы, не чертежи — я не был человеком, способным из головы собрать телеграф. Но направление знал: электрический ток, провод, источник, замыкание цепи, сигнал.

Этого оказалось достаточно, чтобы умные люди начали думать. Проблема была даже не столько в самом приборе, сколько в России. Чтобы связать Петербург и Москву электрическим телеграфом, требовались сотни верст качественного провода: медь, изоляция, столбы, ремонт, охрана и промышленность, способная производить все это не в лаборатории десятками саженей, а тысячами верст. Вот этого пока не было и еще долго не будет.

Даже если ученые завтра положат мне на стол работающий аппарат, хотя с нынешний развитием исследований электричества очень странно, что смогут, но я не смогу покрыть изобретением империю. А если протяну первый провод, обязательно найдется предприимчивый мужик, который решит, что медь висит вдоль дороги исключительно потому, что Господь послал ее ему на хозяйство.

Я невольно усмехнулся, представив первый телеграфный столб где-нибудь между Петербургом и Новгородом, с которого ночью аккуратно снимают половину провода, а утром местный староста с совершенно честными глазами клянется, что ничего не видел. Но смешного здесь было немного.

Техническая идея без промышленности оставалась игрушкой, а промышленность нельзя было создать одним царским указом. Нужны были рудники, заводы, химики, механики, квалифицированные рабочие и годы. Для одних направлений у нас всего этого уже достаточно. Но не для подобных завиральных идей.

Иногда знание будущего раздражало именно этим: ты прекрасно знаешь, что должно существовать, но не имеешь тысячи промежуточных ступеней, позволяющих это построить. Телефон… Радио…

— Ваше Императорское Величество!

Голос капитана вырвал меня из размышлений. Он показывал вперед, и я поднял биноклю. Над крепостью, воротам в Босфор, развевалось белое полотнище с синим крестом. Андреевский флаг.

Несколько секунд я просто смотрел, не говоря ни слова. Вот оно. Получилось. Румелихисар действительно был наш. Капитан повторил доклад, и теперь в его голосе звучало почти мальчишеское ликование. Я посмотрел на него внимательнее.

Харитон Лаптев — молодой, чересчур молодой для такого корабля, по мнению почти всего Адмиралтейства. Даже генерал-адмирал Крюйс однажды позволил себе спорить со мной, утверждая, что я доверяю один из лучших кораблей флота человеку, которому еще следовало несколько лет, а лучше так и десять, и то, если я так сильно желаю его возвысить, походить помощником капитана. Возможно, старик был прав, поэтому я и дал Лаптеву в помощники опытного датчанина, поступившего на русскую службу и на удивление быстро освоившего язык.

Но ничего не мог с собой поделать. К некоторым фамилиям у меня сохранялось совершенно иррациональное отношение. Лаптев. Суворов. Беринг. Чириков.

Люди, которых я когда-то знал только по книгам и картам, теперь стояли рядом — живые, молодые, еще не совершившие того, за что их будут помнить потомки. Иногда мне хотелось дать им шанс раньше, чем его дала настоящая история. Опасная привычка, особенно для государя, потому что знание знаменитой фамилии еще ничего не говорило о человеке, стоявшем перед тобой сейчас. Великий сын не гарантировал великого отца, будущий путешественник мог оказаться плохим капитаном, а герой учебника — погибнуть от первой же случайной пули. Но пока эта привычка оправдывалась.