С другой стороны, я же знаю, что они способны к преодолению, свершениям, обладают исключительно сильными характерами. А это уже немало.

Корабль внезапно резко накренился, и я схватился за поручень. Босфор напомнил, что даже победив турок, русские еще не победили море. Течение здесь было коварным: узкий пролив заставлял огромную массу воды ускоряться, берега ломали направление, ветер добавлял свое.

Нас заметно снесло к азиатской стороне. Матросы бросились к снастям, команды посыпались одна за другой, несколько неприятных минут корабль шел совсем не туда, куда требовалось, потом его наконец выровняли. И только тогда впереди стала видна очередь — самая настоящая очередь из десятков русских судов, казалось, что и сотен.

Военные корабли, транспорты, торговые суда, галеры, небольшие посыльные лодки — каждый хотел разгрузиться, каждому требовалось место у причала. Порт, который еще утром принадлежал султану, теперь работал на русскую армию: одни корабли подходили, другие разгружались, третьи отходили ближе к Мраморному морю, освобождая место следующим. Все двигалось, грохотало, кричало, жило.

Над Константинополем висел дым, причем уже не образный, а настоящий. В нескольких местах город горел настолько сильно, что даже отсюда были видны языки пламени. Пушки продолжали стрелять, где-то рвались снаряды, по воде несло обломки.

Я вдруг почувствовал тревогу — не страх за операцию, а страх за сам город. Константинополь был слишком велик, слишком прекрасен и слишком важен, чтобы позволить ему сгореть. Даже каменный город можно уничтожить огнем: внутри домов дерево, крыши, перекрытия, склады, масло, ткани, смола. Один пожар рождает второй, второй — третий, а в городе, где десятки тысяч людей бегут, воюют, спасаются и грабят, тушить становится некому. Если сейчас огонь выйдет из-под контроля, победителю может достаться не столица, а обугленная развалина.

Но поверх тревоги поднималось другое чувство. Сердце билось быстрее. Еще час, может быть, два — и я ступлю на землю Царьграда. Того самого Константинополя, о котором русские князья мечтали задолго до появления Российской империи.

Можно было вспомнить Вещего Олега и его щит на вратах Царьграда. Красивый образ, настолько красивый, что именно поэтому опасный. Я заставил себя отвернуться от города и посмотреть на палубу — на матросов, на пушки, на людей, которые еще могли сегодня умереть.

Нельзя примерять шкуру медведя, пока тот жив. А этот медведь был не просто жив: он был ранен, разъярен и загнан в собственную берлогу. Впереди оставалось слишком много работы, слишком много крови и слишком много способов проиграть уже почти выигранную битву.

Да с чего это я благородного, нашего, русского, Мишку, использую для образа турок. Нет, это как раз медведь пришел в логово к волку и бедная псина…

К вечеру Константинополь уже нельзя было назвать единым городом, по крайней мере я его таким больше не воспринимал. Он и без того был городом контрастов и сейчас я это отчетливо вижу. А сейчас, когда вся столица османов, рискующая уже скоро перестать быть таковой, наполнилась множеством мелких сражений… Когда за каждый дом, улицу, квартал, шли упрямые бои, город казался уже даже не лоскутным одеялом, а разорванным на лоскуты.

Каждый бой — своя история, свой фронт, свои победители и проигравшие. Это отдельный драмы и трагедии, когда погибали не только защитники или мои штурмовики, но и мирные. Это на моей совести, мой крест.

Но иначе ведь нельзя? Нет… Иначе, когда смотреть за тем, чтобы какой дом не обвалился, не устанавливать фугасы, чтобы остановить атаку турок, чтобы не жечь огнем янычар, даже если от дыма и гражданские пострадают… Все это в таком случае не имело бы смысла. Тогда собираться и возвращаться восвояси. Крест… выдержит ли моя спина такую тяжесть?

Но останавливать штурм города, даже если это бы и пришло мне в голову, категорически нельзя. Уже и русской крови тут много.

Где-то наши прошли за час едва ли две сотни саженей и теперь не могли выбить янычар из большого каменного дома, превращенного в маленькую крепость; где-то штурмовая группа проскочила несколько улиц почти без сопротивления, захватила перекресток и только потом обнаружила, что слишком далеко оторвалась от соседей и теперь сама едва не оказалась в окружении.

Над крышами поднимались десятки столбов дыма, постепенно соединяясь в одну мутную пелену, через которую заходящее солнце просвечивало тусклым багровым пятном. Грохот пушек уже почти не воспринимался чем-то особенным, к нему привыкли, как привыкают к грозе, если она продолжается целый день.

Страшнее были другие звуки: частая ружейная пальба совсем рядом, треск горящих домов, колокольный звон в христианских кварталах, крики муэдзинов, неустанно призывающих правоверных к мести, вопли раненых и тот особый гул огромной людской массы, который невозможно спутать ни с чем.

Миллионный, как мне казалось сейчас, город сходил с ума, и посреди всего этого безумия высоко над дымом висели два наших наблюдательных шара, почти неподвижные на фоне вечернего неба.

Именно они давали нам то преимущество, о котором военачальник моего времени мог только усмехнуться, но которое для восемнадцатого века было почти чудом.

Тут же я, вместе с генералом Суворовым, получали актуальную информацию. Штабные офицеры двигали фигурки по огромной карте Константинополя. Все менялось очень быстро. И перелома в этой бойне пока что не было видно. Слишком уж ожесточенное сопротивление мы получали. Признаться, но неожиданно.

В порту продолжали высаживаться русские бойцы. Другие, после сложных сражений, возвращались в порт, в размещенные тут, как и на кораблях, лазареты. Уже наполовину были заполнены все большие мощности нашей медицины. Это много, очень много раненных.

Но сражение продолжалось. Полки, только что соединившиеся после высадки, тут же распадались на батальоны, батальоны — на роты, а вперед уходили небольшие штурмовые группы. Одни занимали перекресток, другие очищали выходящие на него дома, третьи двигались дальше, пока предыдущие закреплялись.

Лучших стрелков немедленно поднимали на крыши и колокольни. Иногда приходилось разбирать черепицу, иногда пробивать бойницы прямо в стенах, но через несколько минут захваченный дом превращался в опорную точку.

Сверху стрелки контролировали улицу, били по офицерам и знаменщикам, прикрывали продвижение своих и, главное, предупреждали о том, чего снизу никто увидеть не мог. Один хороший стрелок на крыше временами приносил больше пользы, чем взвод на мостовой, а несколько занятых домов позволяли держать под огнем целый квартал.

Мы вообще старались не занимать город сплошь — для этого не хватило бы и ста тысяч человек. Вместо этого Константинополь постепенно опутывался сетью наших опорных пунктов. Перекрестки, площади, большие каменные дома, склады, караван-сараи, удобные выходы к набережным становились маленькими крепостями.

Между ними оставались улицы, куда наши еще не заходили, а иногда и целые переулки с турками, но если неприятель оказывался отрезан от основных сил и не мешал продвижению, им занимались позднее. На захваченные узлы подтаскивали кухни, воду, перевязочные материалы, там собирали раненых, туда же ставили резерв.

На наиболее опасных направлениях появлялись картечницы — наверное, самое страшное оружие, которое я сумел подарить этой войне, хотя до настоящей митральезы ему было еще далеко. Никаких унитарных патронов, никакой металлической гильзы, никакой фантастической скорострельности будущего: несколько стволов на общем станке, каждый из которых приходилось заряжать обычным способом.

После залпа расчету требовалось время, и именно поэтому таскать такую машину вперед вместе с атакующей пехотой было бессмысленно. Зато на перекрестке, у ворот или в конце длинной улицы, где противник сам должен был выйти под огонь, она могла одним залпом остановить атаку. Турки это уже поняли и теперь старались прежде всего уничтожить расчеты.