Но сейчас никто не смотрел на стены.

Все смотрели на нас.

Ховбург.

28 апреля 1727 года.

Я вошел в тронный зал, должный олицетворять власть и могущество династии Габсбургов. Но сейчас, под расписными сводами дворца, единственно кто мог бы считаться могущественным — я.

Это не тщеславие, это данность.

Пруссак? Да, он упивался своей безнаказанностью и вел себя, как пьяный матрос, которому дали на день сойти на землю, и который отрывается, как в последний раз.

Но он замолчал…

Пруссии ссориться с Россией? Нет, никто не желает. Пока моя империя не вступила в противостояние, которое я мог бы назвать «нулевой» мировой войной, так как конфликт обязательно расширится почти на весь мир; пока еще есть шанс со мной договориться, чтобы разделить Австрию… Они заткнутся. Тем более, что всего-то посол. Так и «посол» бы он куда подальше, туда, где и самая гибкая служанка свечку не сможет зажечь. Впрочем… европейцы же, пусть еще и не догадывающиеся о том, какие «ценности» примут их далекие потомки.

Несколько десятков лиц повернулись одновременно. Один из австрийских сановников буквально застыл с приподнятой рукой. Пожилой дипломат рядом с ним медленно опустил лорнет, словно перестал доверять собственным глазам. Молодой офицер у колонны непроизвольно вытянулся почти по стойке смирно, хотя никто ему такой команды не давал. По рядам прошёл едва слышный шёпот, тут же оборвавшийся под взглядами старших сановников.

Русский император. В Вене. Сейчас.

Без многомесячных приготовлений, торжественной встречи на границе, пушечных салютов, почётных караулов и заранее расписанного церемониала.

Вести о моём прибытии просто не успели добраться сюда раньше меня. Мы действительно промчались расстояние от Белграда до Вены с безумной для нынешних представлений скоростью.

Основной корпус остался в сербских землях. Со мной вперёд ушли телохранители и четыре тысячи русских драгун, кирасир и тех парней генерал-лейтенанта Корнея Чеботаря, которым я до сих пор затруднялся подобрать нормальное название. Такие вот… чвкашники.

На каждого приходилось по две лошади, обоз урезали до необходимого, взяли всего четыре кареты — и вперёд. А в саму Вену я вступил всего с сотней воинов.

Инкогнито, конечно, не получилось. Но город ещё не успел понять, кого именно впустил. Это было неприлично, нарушало едва ли не все правила дипломатического этикета. Подобные визиты монархов готовили месяцами, иногда годами. Именно поэтому я так и поступил. Мне требовалось, чтобы все увидели: Россия не приехала участвовать в австрийском поражении. Россия явилась его остановить.

Я примчался и тем самым еще больше усилил тезис, что только Россия может остановить катастрофу Австрии. Пусть так думают все, особенно австрийцы. Хотя, история, которую я знал, красноречиво говорила, что не стоит ждать благодарности уже в среднесрочной перспективе. Но мне хватит и короткого промежутка времени, чтобы обнести нужными договорами и протоколами русские завоевания на Балканах.

Первым человеком, на которого я посмотрел, был тот самый быдлоподобный пруссак Танн-Грумбков.

Ещё несколько мгновений назад он, судя по голосу, едва не распоряжался судьбой Габсбургов. Теперь прусский посол молчал. Он даже не сразу поклонился. Сначала побледнел — совсем немного, но я заметил.

Затем его взгляд метнулся ко мне, к Маше, к дверям за нашей спиной, словно он ожидал увидеть там целый полк русских гренадер. После этого барон сделал едва заметный шаг назад, попятился, остановился и, будто осознав собственное движение, попытался вернуть лицу прежнюю надменность.

Вот это было интересно.

Не думаю, что Танн-Грумбков испугался меня как человека. Не мальчик. Дипломат, привыкший к дворам, интригам и угрозам, откровенный грубиян. Но он явно испугался того, что означало моё появление.

И тут у меня сложилась картинка. Наверняка в его инструкциях из Берлина имелась отдельная строка: с русскими не ссориться. По крайней мере пока. Фридрих Вильгельм мог сколько угодно чувствовать себя новым Александром Македонским после первой победы над австрийцами, но война одновременно с Австрией и Россией ему была совершенно ни к чему.

Пожалуй, наоборот: королю требовалось как можно дольше удерживать Россию в стороне, пока его вышколенные полки добивают Габсбургов и занимают то, что потом можно будет защищать уже с позиции свершившегося факта.

Сначала победить Римскую империю. Откусить Силезию, возможно, Богемию. Закрепиться. А потом уже разговаривать с Россией. Разумно. Я бы на его месте рассуждал примерно так же. И Танн-Грумбков сейчас, похоже, лихорадочно вспоминал каждую строку полученных из Берлина инструкций.

Я перевёл взгляд на французов.

Ришелье отреагировал совершенно иначе. Не отступил, не изменился в лице. Только чуть сузил глаза и медленно опустил руку, которой до нашего появления держал бокал. На губах француза на мгновение появилась почти незаметная улыбка. Вот кто сейчас думал. И очень быстро. Он не смотрел на мой мундир или драгоценности Маши. Он смотрел попеременно на меня, Танн-Грумбкова и вдовствующую императрицу Елизавету Кристину.

Считал.

Россия здесь. Россия демонстративно признаёт Габсбургов. Россия пока не объявляет войны Пруссии. Россия воюет с турками, но русский государь каким-то образом лично появляется в Вене. Значит, французские расчёты только что пришлось выбросить на стол и пересчитать заново.

Умный человек.

Я мысленно поставил возле имени Ришелье жирную галочку. Кто там из его родственников служил России? Отстраивал Одессу? Может сложится и так, что я раньше заполучу себе в верноподданных кого-нибудь с такой громкой фамилией?

Мы с Машей двинулись через зал медленно, не торопясь, под гробовое молчание и десятки устремлённых на нас глаз. Лёгкая ткань Машиного платья колыхалась при каждом шаге, золотое шитьё вспыхивало в свете свечей, камни на поясе и груди разбрасывали разноцветные искры. На фоне тяжёлых европейских платьев с их жёсткими корсетами и огромными юбками моя жена выглядела почти пришелицей из другого мира. Возможно, именно так и следовало выглядеть женщине, которую только что назвали византийской василиссой.

Мы подошли к трону. Я не поклонился. Разумеется. Только обозначил не поклон, кивок, скорее.

Ещё несколько мгновений — и если бы Елизавета Кристина продолжила сидеть, я действительно мог бы развернуться, сказать, что заехал поздороваться, и уйти. Но она пришла в себя.

— Мой брат! — наконец воскликнула вдовствующая императрица, резко поднялась с трона и поспешила вниз.

Она так быстро сбежала по трём ступеням, что я даже испугался: сейчас зацепится за платье и расшибёт себе лоб перед всей европейской дипломатией. Кристина протянула руки, я сделал шаг ей навстречу, и мы обнялись.

— Меня не было на похоронах моего венценосного брата Карла, — произнёс я достаточно громко, чтобы в установившейся тишине слышал весь зал, и, отстранившись от Кристины, посмотрел ей в глаза. — Но я скорблю вместе с вами. Так, как истинный христианин должен скорбеть об утрате великого человека, государя и моего союзника.

Каждое слово было выверено. Карл — мой брат. Габсбурги — союзники. Его смерть — моя утрата. По большому счёту, можно было уже разворачиваться и уходить. Позиция России только что прозвучала. Но я остался и посмотрел на девочку.

— Ваше Императорское Величество, — обратился я к десятилетней Марии Терезии, чуть смягчив голос. — В тяжёлое время вам достался императорский венец. И мне горько видеть, что в нашем просвещённом мире недостаёт рыцарства. Что взрослые и сильные мужчины готовы обижать ребёнка, который только вступает в свою силу и вынужден принять на свои плечи бремя огромного государства.

Где-то справа кто-то слишком громко вдохнул. Несколько австрийцев переглянулись, а лицо Танн-Грумбкова окаменело.

Потому что это уже было не соболезнование. Это было оскорбление.