— А тебе не терпится показать всем своё византийское платье? — спросил я и демонстративно оглядел супругу с головы до ног.

Маша мгновенно посмотрела на меня с подозрением и поправила лёгкую складку на рукаве.

— Издеваешься, да? Между прочим, это была твоя идея — облачить меня в такое. Оно совершенно не по моде. Ни по-французски, ни по-польски, ни по-русски.

Я приобнял супругу и провёл ладонью по лёгкой ткани рукава. Платье действительно выглядело необычно. Оно не было зажато чудовищным корсетом и не раздувалось по бокам громоздкими конструкциями, превращавшими женщину в красиво украшенный предмет мебели.

Тонкая светлая ткань мягко ложилась по фигуре, поверх неё шли широкие полосы золотого шитья, а пояс, ворот и края рукавов были украшены жемчугом и драгоценными камнями. Рубины давали глубокие красные вспышки, сапфиры — холодные синие, бриллианты ловили свет свечей и возвращали его десятками искр. Украшений было много. Очень много.

На другой женщине подобный наряд мог бы показаться безвкусной демонстрацией богатства. На Маше он выглядел почти вызывающе — и именно поэтому подходил идеально. Сегодня она должна была не просто сопровождать русского государя. Она должна была заставить весь венский двор увидеть в ней будущую василиссу.

— Мода, моя дорогая, — сказал я, поправляя на её плече ткань, — это то, что создают люди, на которых смотрят остальные. Особенно сильные люди. Вспомни: при дворах всё чаще отказываются от этих громоздких сооружений под платьями. Молодых барышень уже выводят в свет в более лёгких нарядах. А ведь мы с тобой немало приложили к этому руку. Почему? Потому что на нас смотрят. Потому что мы сильны. Мне уже рассказывали, что даже в Париже отдельные дамы появляются в похожих одеяниях и весьма впечатляют двор Людовика.

— Значит, через несколько лет все будут ходить как я? — спросила Маша, и её прежнее недовольство платьем заметно уменьшилось.

— Нет, ну не по-византийски. Это все же сильный отсыл к истории. А по-русски, для балов с вальсом, обязательно, — ответил я совершенно серьёзно. — Через несколько лет все будут уверять, что сами это придумали.

Она рассмеялась, прикрыв рот ладонью, но почти сразу смех исчез: за дверями снова раздался громкий голос прусского посланника. Барон Танн-Грумбков распалялся всё сильнее. Победа пруссаков придала ему такую уверенность, словно лично он командовал полками, заряжал пушки и собственноручно обращал австрийцев в бегство.

Иногда доносился другой голос — спокойнее, мягче, куда осторожнее. Ришелье. Француз не торопился присоединяться к прусскому триумфу слишком открыто. И правильно делал. Французская дипломатия сейчас находилась в гораздо более тонком положении. Франции было выгодно ослабление Габсбургов, но превращение Пруссии в новую огромную силу в центре Европы Парижу тоже вряд ли требовалось. Поэтому герцог больше слушал, иногда задавал короткие вопросы и позволял пруссаку самому загонять себя всё дальше.

Соседняя дверь приоткрылась. Из неё показался камердинер. Судя по тому, как быстро он нашёл меня глазами, искал именно нас.

— Ваше Императорское Величество, — произнёс он на вполне сносном русском, хотя с заметным немецким акцентом, и низко поклонился. Выпрямившись, он на мгновение бросил тревожный взгляд на двери тронного зала. — Не будет ли вам угодно сейчас присоединиться к высокому собранию?

О как. Это прозвучало почти как просьба о помощи. Кристина, пусть и не напрямую, сейчас просила меня войти, потому что там, за дверями, австрийскую честь, достоинство, а заодно и дипломатию уже топтали кованым прусским сапогом.

— Ещё немного, братец, — ответил я по-русски, хотя вполне мог перейти на немецкий. Увидев, как вытянулось лицо камердинера, я всё-таки пожалел человека и добавил: — Совсем немного. Не бойся, Австрию без нас пока не разделят.

Камердинер слабо улыбнулся, поклонился, но уходить не стал. Он прекрасно понимал, что нужно Австрии. А вот что нужно России, ему знать было совершенно необязательно.

Мирная конференция, которую затеяла Кристина, сама по себе была идеей спорной. Ещё недавно эта женщина постоянно оставалась в тени мужа и большой политикой почти не занималась. Теперь она решила собрать в Вене представителей держав и попытаться остановить конфликт буквально тогда, когда только-только загрохотали пушки.

С Россией эту инициативу толком не согласовали, но самое главное — время выбрали отвратительно. Сначала нужно было хотя бы один раз устоять. Не обязательно победить. Просто не проиграть. Показать, что австрийская армия ещё способна драться. И только после этого садиться за стол переговоров. Тогда за тобой стоит сила. А сейчас за Кристиной стояло поражение и армия, которой все переставали бояться.

Меня раздражало ещё и другое. Австрия, совсем недавно стремившаяся играть в нашем союзе первым номером, теперь превращалась даже не во второй номер, а в ребёнка, за которым родители приходят в школу разбираться после очередной драки. Ну что же. Если уж приходится забирать хулигана из школы, почему бы по дороге не объяснить ему правила поведения?

Я снова прислушался. Голос Танн-Грумбкова стал отчётливее.

— Вы должны выбрать лицо мужского пола и поставить его императором! — громко заявил прусский посланник. — Мой король имеет исторические права и претензии не только на Силезию, но и на Богемию. Однако на определённых условиях мы готовы остановиться…

Я медленно поднял брови.

— Слышала? — шепнул я Маше. — Они, оказывается, готовы остановиться. Благодетели какие. Сейчас ещё выяснится, что Австрия должна им благодарственную медаль отчеканить.

Маша едва заметно покачала головой.

— Неужели они, австрийцы, сами не понимают, насколько слабыми сейчас выглядят? — тихо спросила она, и в её голосе уже не было насмешки.

— Понимают, — так же тихо ответил я. — Потому и собрали всех. Когда выхода нет, гордый человек может умереть, не согнувшись. Но государство — не человек. У него есть города, миллионы подданных, дети, старики, казна, армия. Иногда приходится терпеть унижение, чтобы потом вернуть всё сторицей. Может быть, Кристина не так уж и неправа. Она собрала конференцию, наводнила Вену войсками, заставила австрийские мундиры мелькать на каждом перекрёстке. Пытается создать впечатление, что страна полностью мобилизована и готова воевать долго.

— Но ты всё равно считаешь её действия ошибкой, — заметила Маша, внимательно глядя на меня.

— Считаю, — ответил я и усмехнулся. — Но ошибкой полезной. Если договориться ей не удастся — а ей не удасться — она окажется под нашим крылом. А тогда уже мы будем диктовать Австрии условия. Прежде всего по Балканам. Сербы, болгары, прочие славяне… Тут цена нашей помощи окажется значительно выше.

Маша некоторое время молча смотрела на меня, после чего вздохнула.

— Иногда мне кажется, что ты ужасный человек, — сказала она, но уголки её губ дрогнули.

— Иногда? — переспросил я с притворной обидой.

Она улыбнулась.

Мы простояли ещё несколько минут. Камердинер за это время успел, кажется, мысленно состариться лет на десять. Наконец я посмотрел на него и кивнул.

— Теперь, братец. Открывай.

Он распахнул двери.

Гул голосов внутри оборвался не сразу.

— Его Императорское Величество, император Российской империи, хан Крыма, василевс ромеев и прочая, и прочая, и прочая — Пётр Алексеевич Романов! Его венценосная супруга, византийская василисса Мария Дмитриевна Кантемир! — громко объявил церемониймейстер.

Последние слова ушли под высокие своды тронного зала и словно остались там висеть.

Вот теперь наступила тишина. Настоящая. Такая, когда слышно, как где-то далеко потрескивает свеча. Тронный зал Габсбургов сиял золотом, зеркалами и светом сотен огней. Высокие окна были закрыты тяжёлыми шторами, между ними стояли мраморные колонны, уходившие вверх к расписанному своду. Позолота на лепнине, красный бархат, огромные зеркала, гербы, белый камень пола — всё здесь должно было подавлять человека величием императорской власти.