Владиславич некоторое время молчал, глядя туда, где исчез шпион.

— А если китайцы решат, что союз настоящий? — все равно посол не верил в успех.

— Тогда станут сговорчивее.

— А если не станут?

Вяземцев пожал плечами и направился обратно к юрте.

— Тогда, Савва Лукич, придется продать джунгарам не тысячу ружей.

Посол нахмурился.

— А сколько?

Комиссар остановился у входа и оглянулся.

— Сколько золота принесут.

— Так и поступим. И пусть китайцы решают: отдать нам Амур, но остаться и существовать, или нет… и сильно пострадать.

Кенсингтонский дворец. Окрестности Лондона.

19 апреля 1727 года.

Кенсингтонский дворец, такой любимой королями Ганноверской английской династии, располагался в часе езды от Лондона в живописном месте. Дорога к дворцу считалась небезопасной. Потому даже премьер-министру нужно было организовывать выезд к королю, как отдельную военную операцию.

Между тем, именно здесь, а не в Лондоне, в последнее время бурлит светская жизнь.

И не только она, но и политические вопросы решаются. Как и сегодня…

Газета лежала на столе так, словно была не несколькими сложенными листами бумаги, а дипломатической нотой, объявлением войны или, по меньшей мере, личным оскорблением британской короне. Она была прочитала королем от названия до последней буквы. Дважды.

Георг II уже несколько минут ходил от окна к камину и обратно. Был раздражен.

Вообще в последнее время он не в себе. Ганновер… Эти земли, находящиеся на территории Священной Римской империи — вотчина Георга, его любимые просторы, если можно назвать просторами небольшое княжество — были под ударом.

Нет, никто еще не покушался на Ганновер. Пока… Но княжество уже кишит английскими войсками. Такими драгоценными, малочисленными в сравнении с другими армиями Европы, ибо даже под угрозой большой европейской войны Англия не решилась сильно увеличивать армию. Причины были и в кризисе.

Сперва русские, ну или еще кто, так как до сих пор в Лондоне не верили, что северные варвары способны на такие финансовые авантюры, обокрали Англию на несколько миллионов фунтов. Потом еще и флот потерпел не такое в материальном отношении поражение, но позорное. Тут же появились проблемы и оживились конкуренты, прежде всего Голландия. Но и русско-австрийская Ост-Индская Фламанская компания действует все более агрессивно. Биржа просела…

Русские словно бы нависали через Гольштинию над Ганновером. И Георг не хотел слушать, что русские далеко все же по меркам Европы. Все равно — опасность!

Но не только поэтому король не хотел садиться, хотя возле стола стояло удобное кресло с высокой спинкой.

Последние дни короля снова мучил геморрой, о чем придворные, разумеется, предпочитали не говорить даже шепотом, а потому продолжительное сидение доставляло его величеству совершенно не королевские страдания. Возможно, поэтому сегодня Георг был раздражительнее обычного.

Невысокий, крепко сложенный, привыкший держаться по-военному прямо, он даже в домашней обстановке производил впечатление человека, которому куда привычнее отдавать приказы, чем выслушивать пространные объяснения министров. Ему было противна его болезнь, особенно обостряющаяся именно в моменты переживаний.

За высокими окнами моросил мелкий дождь. Стекла покрылись каплями, и расположенный за ними двор казался размытым, словно написанным акварелью.

В камине потрескивали поленья, серебряные часы на каминной полке мерно отсчитывали время. Тяжелые портьеры, темное дерево панелей, несколько портретов предков и большая карта Европы на отдельном столе создавали обстановку скорее рабочего кабинета, чем королевской гостиной. Именно к карте Георг то и дело подходил, словно надеялся, что за последние несколько минут Османская империя каким-нибудь чудом вернула Константинополь обратно.

Чуда не происходило.

— Объясните мне, сэр Роберт, — наконец произнес король, остановившись возле стола и раздраженно отодвинув пальцами чашку, чтобы она не закрывала газетный заголовок. — Почему английская газета пишет о русской победе так, словно Константинополь взяли наши собственные войска? Что это вообще такое? Куда вы смотрите? Чем обернется такая русская победа?

Роберт Уолпол сидел напротив совершенно спокойно. А каким ему еще казаться? Именно казаться, ибо на самом деле внутри этого человека бурлили такие эмоции, что их можно было бы сравнить с самым злым штормом. Но покажи главный чиновник страны, что он не держит ситуацию под контролем, и уж этого апломба ему не простили бы.

Крупный, грузный, с тяжелым лицом человека, слишком давно привыкшего иметь дело одновременно с парламентом, королем, банкирами, послами и теми, кто хотел свалить его самого, он почти не реагировал на раздражение монарха. Уолпол вообще не походил на человека, которого легко заставить нервничать.

Его политическая сила заключалась не в эффектных речах и не в воинственной осанке. Он умел считать. Деньги, голоса в парламенте, корабли, торговые интересы — и людей тоже, когда требовалось. И только в последние два год он просчитывался, не сходились расчеты с тем, что происходило в Европе. И кто в этом виноват? Он знал. Но как бороться? Тоже знал. Чужими руками. Или дружить.

— Мне нужно дважды повторять вопрос? Почему эти статьи вышли? — сказал король. — Вы спите вообще? Осунулись… даже похудели?

Нет, не похудел Уолпол. Напротив, слишком усердно свои нервы «заедал».

— Потому что именно так я распорядился, ваше величество, — спокойно ответил он и, заметив, как король нахмурился еще сильнее, поднял ладонь. — Точнее, я попросил нескольких людей обратить внимание издателей на определенные обстоятельства русской победы. Это все же несколько иное, нежели диктовать газетчикам статьи.

Георг медленно поднял голову.

— Вы распорядились, чтобы в Лондоне превозносили Петра? Этого заносчивого царя-ремесленника?

Король схватил газету, расправил ее и, найдя нужное место, сердито постучал ногтем по строчкам.

— Здесь написано: «блистательная победа русского оружия». Дальше этот писатель рассуждает о беспримерной дерзости русского десанта, новой эпохе на Востоке и военном гении русского императора. Еще немного, сэр Роберт, и ваш газетчик предложит поставить памятник Петру посреди Лондона!

Георг скомкал край листа, но газету не бросил. Еще раз пробежал глазами заголовок и только потом отодвинул ее от себя.

— Нельзя настолько превозносить русских, — уже тише, но жестче продолжил он. — У нас есть с ними торговый договор. Прекрасно. Их лес нужен нашим верфям, их пенька нужна нашему флоту, их товары нужны нашим купцам. Металлы… да, не удивляйтесь, я знаю нужды Англии. Но это не делает Россию нашим другом. Пока они наши противники. И если русский император решил, что после Константинополя вся Европа должна склониться перед ним, я не намерен помогать ему английскими газетами.

— Газета предназначалась не для русского императора, сир, — заметил Уолпол и наконец поднялся с кресла. — Она предназначалась для французского посла.

Георг остановился на полпути к камину и обернулся. Несколько секунд король смотрел на министра, затем раздражение на его лице начало уступать место пониманию.

— Значит, вы решили подразнить французов? — спросил он уже с некоторым интересом. — Они столько денег и сил вложили в турок, а те проиграли. Еще и русские, как мне доложили, сильно потрепали французов при взятии Константинополя. Может только одного посла в городе и оставили в живых. Какой удар по лягушатникам!

Срабатывал эффект, что нам плохо, но если еще кому, — то не так уж все ужасно. Тем более, что в последнее время, пусть на море побеждали и англичане, но французы били их армии в пух и прах. Тут русские бьют француза…

— Не только подразнить, ваше величество, — ответил Уолпол, поправляя камзол. — Я хочу, чтобы в Париже понимали: мы вовсе не обязаны считать каждую русскую победу английским поражением. Особенно если эта победа наносит ущерб самой Франции. Иначе нам нужно было отыгрывать роль проигравшего. Но нынче все думают, что мы победили, так как проиграла Франция. На фоне торгового соглашения с русскими…