Гаврилов помедлил, словно не знал, можно ли спорить с императором, а потом все-таки ответил:

— Люди удержали, ваше величество, — произнес он упрямо и немного хрипло. — Прошу простить, к политесам не приучен.

Хороший ответ.

Я спустился с помоста и остановился перед ним.

— Значит, люди? — переспросил я, глядя прапорщику прямо в глаза. — А кто заставил этих людей не побежать?

Гаврилов промолчал. Только дернул щекой. Он было стал оглядываться на всех присутствующих, которые рассматривали бравого русского воина, как в зоопарке. Вот только он хищник, а большинство тут стоящих — просто крысы. В моменте полезные, которых, мизерную часть из них, еще можно перевоспитать. Но пока они — крысы.

Пусть смотрят. Пусть знают, что я награждаю истинных героев. А потом еще сделаем образ такого вот Гаврилова. Книги напишем, стихи… Бедный… Бедный Гаврилов. Такое его ждет!

— Вот что, прапорщик, — сказал я уже серьезно. — У меня сейчас нет желания ждать, пока бумаги пройдут через десяток канцелярий и кто-нибудь объяснит, почему нельзя сделать то, что сделать необходимо. Поэтому моей властью и отдельным императорским указом жалую тебя майором.

У Гаврилова дернулся глаз. Кажется, это известие подействовало на него сильнее турецкой сабли.

— Ваше императорское величество, я… — начал он растерянно.

— Молчать, майор, я еще не закончил, — перебил я его, с трудом удержав улыбку. — За ратные подвиги при взятии Царьграда жалую тебя Героем России с мечами. Имение тебе подобрать достойное, чтобы с землей, доходом и без долгов. Бумаги Макаров приготовит.

Вот теперь в зале зашептались. И русские, и иностранцы, и турки. Гаврилов стоял совершенно ошеломленный и, кажется, уже не понимал, куда девать единственную здоровую руку.

А еще… это же впервые, когда я, тот я, после 25 января 1725 года, когда даровал имение. Все заводы, мануфактуры… Пусть и в этом он отличается.

— И последнее. Говорят, ты не женат? — спросил я нарочито будничным тоном.

— Никак нет, ваше величество. Не было времени, — осторожно ответил новоиспеченный майор, явно не понимая, какое отношение его семейное положение имеет к воинской службе.

— Плохо, — сокрушенно сказал я. — Майору и помещику жена требуется. Во дворце осталось немало спасенных женщин из султанского гарема. Насильно никого замуж не выдавать, это сразу говорю. Но если приглянется тебе какая-нибудь из них и ты ей приглянешься — разрешаю свататься. Женишься — я сам буду для невесты посаженным отцом и приданое ей подберу. Такое, чтобы перед другими султанскими красавицами стыдно не было.

Гаврилов впервые посмотрел прямо на меня. Смотрел долго. Кажется, пытался определить, шучу я или нет.

— Ваше величество… — наконец выдавил он, окончательно растеряв всю свою боевую удаль.

— А вот теперь можешь говорить, — милостиво разрешил я.

— Я… благодарю, ваше величество, — произнес Гаврилов и покраснел так, словно его не в майоры произвели, а уже поставили перед невестой.

— За майора? — с интересом уточнил я.

— За все, ваше величество, — ответил он уже тверже.

— Тогда служи так, чтобы мне не пришлось пожалеть, — сказал я и кивнул на его подвязанную руку. — И к лекарю сходи. Невесте однорукий муж без надобности. Лечи руку. Рука может не так и пригодится для невесты, как что иное. Но воину руки полагаются по Уставу.

Даже телохранители засмеялись. А такая шутка тут же обнажила, кто сильно нервничает и как относится к происходящему — одни скривились, как от поедания лимона; другие скептически отнеслись к пошловатому юмору русского императора.

Опять скажут, что я чурбан неотесанный, варвар. Ну и бесы с ними! Пусть говорят, все равно будут делать это тихо, чтобы только не дай Бог я не услышал.

Гаврилов покраснел еще сильнее, поклонился и отошел. А я подумал, что вот из таких людей мне и придется выращивать новую русскую военную элиту. Не из тех, кто умеет правильно родиться, а из тех, кто способен поставить картечницу поперек улицы и остаться возле нее, когда остальные уже думают только о бегстве.

Я резко встал и направился в свои покои. В конце концов, нужно еще и выспаться перед тем, как в Царьград приедет моя супруга.

Да, обставляется все таким образом, что потомки византийских императоров вновь вернули себе Царьград. Есть у меня такая завиральная идея, которую еще никому не озвучивал. Но чем больше думаю о ней, тем больше она мне нравится…

Да, я не хочу короновать короной Российской империи свою жену. Если я принял такое решение, то не надо от него отступать. Но что мне мешает провозгласить ее Византийской Императрицей?

А ничего.

И пусть сама эта Империя будет небольшой: Константинополь и его округа. Что-то я даже отдам Греции, например Пелопоннесский полуостров, вассальной Византийской империи Греции. И сама Византийская Империя будет подвластна Российской.

Ох, сколько еще тебе церемониальных различных дел. И жаль, очень жаль, что у меня нет на это много времени для того, чтобы подготовиться.

Как бы было здорово, если бы все европейские газеты, да не только европейские, но, пожалуй, и в Китае можно было бы какую-то работу провести, даже если там и мало чего знают о Византийской империи. Ну чтобы каждая газета пестрила заголовками о возрождении Византии и о том, что сейчас наступает абсолютно новая эра, эпоха. Эпоха доминирования России.

— Может, кого из наложниц? — несмело предложил мне Макаров, покосившись в сторону дверей, за которыми осталась вся эта восточная красота.

Я медленно повернул к нему голову.

— Ты хочешь, чтобы я тебя сменил на кого-нибудь более понятливого? — спросил я таким тоном, что улыбка мгновенно исчезла с его лица. — Если сказано, что я верность храню своей жене, то так оно и есть. А красотки те… А знаешь что, предложи-ка им выйти замуж за кого-нибудь из наших героев, но бобылей. Вон пусть Чеботарь меньше под пули голову подсовывает. Да и Гаврилову я уже разрешил невесту присмотреть.

— Слушаюсь, ваше величество, — быстро ответил Макаров, низко поклонился и чуть ли не на четвереньках, сгибая ноги, попятился назад.

— И ересь эту чтобы прекращал! — раздраженно бросил я ему вслед. — Не нужно мне тут восточных церемониалов.

Ну неплохо так жил, мягко и красиво, османский султан. Действительно, в таких апартаментах без женщины ну очень одиноко и скучно. Кровать такая…

Ну ничего, скоро моя зазноба приедет, проверим на прочность османскую мебель. Государство-то у султана не такое уж и прочное, как выглядело на первый взгляд.

Нет, все же только лишь посплю, и то пару часов, а потом надо будет встретиться с французским послом. Сильно он рвется поговорить со мной. Видимо, те корабли, которые мы по праву сильного и по праву того, что Франция не объявляла России войну, но воюет с нами, забрали себе, наверное, хочет, чтобы вернули.

Так не получится у него ничего.

Все знают, что Петр очень падок на корабли. А раньше, говорят, такой же был еще и на женщин, пока окончательно не удостоверился, что главная любовь всей его жизни — будущая Византийская Императрица.

Гроткау. Равнина рядом с рекой Ныса-Клодзка.

17 апреля 1727 года.

Утренний туман стлался над сырой землей, неохотно уступая место рассвету. Король Пруссии Фридрих Вильгельм I стоял на возвышенности, тяжело опираясь на трость, и смотрел на крохотное поселение в низине. Еще три дня назад эти земли по праву считались территорией Священной Римской империи. Сегодня — по крайней мере, в уме короля — они стали Пруссией.

Фридрих Вильгельм изо всех сил демонстрировал своей военизированной свите непоколебимую решимость. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, выражало суровую радость от грядущей битвы. Но это была лишь маска.

Его армия — вышколенная, доведенная до нечеловеческого уровня дисциплины, — была его подлинным, самым любимым детищем. Куда более любимым, чем родной сын и наследник.