Ну, это я в своих мыслях слишком уж радикально подхожу к вопросу международной дипломатии, и мне невыгодно, чтобы такой союзник, как Австрийская империя, вдруг рухнул. Это же тогда намного раньше произрастет германский, прусский милитаризм, и до своего Гитлера я еще, может, и не доживу, а вот мой внук с ним столкнется. Зачем мне такое?

Должен быть в Европе паритет сил. Такой, при котором Россия — первая и ведущая. Ну и остальные пускай будут равносильны друг другу.

Народу в тронном зале собралось много. Русские офицеры, представители духовенства, переводчики, чиновники, несколько турецких сановников, решивших, что продолжать сопротивление бессмысленно. Отдельно стояли предводители греческих и армянских общин, еще вчера державшие баррикады в своих кварталах. На их лицах одновременно читались торжество и тревога. Победили. Только теперь следовало понять, какой окажется новая власть и что она потребует взамен.

Турки держались иначе. Кто-то смотрел в пол, кто-то, напротив, прямо на меня, словно заранее хотел показать, что служить готов, но пресмыкаться не станет. Один старый паша так вообще стоял с каменным лицом, хотя, когда его взгляд остановился на османском стяге, выставленном рядом с римскими и русским, пальцы на его руке едва заметно сжались. Уважаю. Неприятно человеку. Его мир прямо сейчас заканчивается, а он стоит и держит лицо.

Иностранные послы держались еще интереснее. Француз смотрел на происходящее с плохо скрываемой холодностью, словно каждое русское знамя в султанском дворце оскорбляло лично его короля. Представители торговых республик переглядывались, уже наверняка подсчитывая будущие пошлины, договоры и убытки. Другие просто смотрели. На меня. На русский штандарт. На султанский трон подо мной. На три знамени исчезнувших и существующих империй, выставленных рядом.

Я специально заставил их ждать.

Пусть смотрят. Пусть запоминают.

— По воле государя повелевается казнить этого недостойного, нарушившего всевозможные человеческие устои и законы веры, — громко провозгласил Макаров, развернув бумагу и стараясь говорить так, чтобы каждое слово долетело до дальних рядов.

В зале были собраны не только русские офицеры. Я бы даже сказал, что не столько они — их было меньшинство. Тут, под сводами дворца Топкапы, стояла возможная новая элита нового государства.

И, что нужно сказать, тут были и турки.

После того как был взят султанский дворец, очередь настала для турецких домов. Учитывая определенное безвластие и то, что клятва, которая была дана Ахмеду, ныне уже почившему султану, не без нашей помощи, конечно, оказалась лишена смысла, нужно было быстро предложить людям другую опору.

Ну вот я и сообщил мою волю, что если кто пожелает верой и правдой мне служить и на том поклянется на Коране в присутствии муллы, то будет принят на службу. Местные могут сколько угодно бунтовать и устраивать итальянские забастовки, но мулла у нас найдется.

Первый смертный приговор, который я подписал, будучи здесь, в Царьграде. Причем прощались все абсолютно обиды и даже кровь, которая была пролита в ходе боевых столкновений в Константинополе. Я потребовал, чтобы все эти обиды были забыты.

Но я хотел демонстративно наказать того человека за преступление против семьи султана, про которого я ни разу не сказал, что он нелегитимен или что не по праву занимал престол в Османской империи.

Не было это самоубийством. Неправильно обстановку расценил Корней Чеботарь, когда увидел лежащих с перерезанными горлами наложниц Великого Султана.

Их, как овец на Курбан-байраме, резали последние защитники султанского дворца по приказу главного евнуха.

Не успели до конца вырезать всех, и я уже имел неосторожность общаться с дамочками. Ох и красотки среди них есть! Да, они не сравнятся с моей Машей, но все же тоже красивые. А ведь скажут, что я, как тот петух, курятник перетоптал — всех султановских кур. Никто же не подумает, что я просто с ними поговорил и рассказал о том, что им больше ничего не угрожает, что они будут продолжать жить, а кто захочет выйти замуж, то я стану для них посаженным отцом. Ну или кто там в исламе.

— Будьте уверены, что если кто-то из вас замыслит какую крамолу супротив меня… — начал я, медленно обводя взглядом турецких сановников, и специально выдержал паузу. — Служите мне верой и правдой — и ни одна мечеть больше не разрушится. И по пятницам вы сможете приходить в Айя-Софию, чтобы совершить там намаз. А в воскресенье будет проводиться православная служба в этом храме.

Я увидел, как несколько турок одновременно подняли головы. Вот оно. Услышали.

— Именно минареты будут звучать в пятницу, а колокола — в субботу и воскресенье, — продолжил я уже жестче, чтобы никто не принял обещание за слабость. — И семьи ваши я не трону, пока служите мне. Но клянусь всем тем, чем дорожу: если будет доказана вина ваша, что вы стали против меня, пощады не будет никому. А смерть будет такой, что мусульманин не попадет в рай, а православный захочет отправиться в ад, лишь бы только это не терпеть!

Тишина после этих слов получилась такой, что я услышал потрескивание фитиля одной из ламп. Турки смотрели настороженно. Греки — с плохо скрываемым неудовольствием. Они уже высказывались, что раз они, греки, пусть только «при незначительным участии русских» заняли Афины и считай, что освободили весь Пелопоннес, то пора бы рассмотреть и вопрос о восстановлении Греции.

Мол, Царьград, так и быть, пусть будет русским, но вот все остальное… Адрианополь, эгейские острова. Шиш им с маслом постным. Греции быть, но куда как более скромной.

Армяне… и они уже просили о своей государственности. Вполне… генерал-губернаторство. Но позже. Что там у Меншикова происходит, я не знал, должен же он уже начать наступление с ирано-среднеазиатским войском. Вот, освободят армян, можно и генерал-губернаторство.

Иностранцы, а тут были все вельможи зарубежные, графы, бароны… тридцать два человека выловили в Царьграде. Они сохраняли лица, но именно сейчас мне особенно хотелось знать, что они напишут своим государям. Наверное, что русский царь окончательно сошел с ума. Или что в Константинополе появился новый хозяин. Второе мне нравилось больше.

Я посмотрел в сторону выстроившихся иностранных послов. Проблемка, конечно, в некотором дипломатическом роде, что австрийских посланников, тех самых тайных, которые все никак не завершат переговоры с османами по заключению мира и, как теперь уже стало известно, даже более того — Австрийская империя ждала, чтобы уговорить османов помогать в будущей европейской войне Священной Римской империи, — больше не существовало.

Ну так одной такой вот бомбочкой с русской картечью накрыло все это посольство, и там кого не поубивало, тот сгорел.

Но остальные здесь были. Особенно, конечно же, французы… Их верных подданных мы накосили просто уйму.

Я уже собирался закончить прием, когда Макаров подошел сбоку и, дождавшись, пока я обращу на него внимание, негромко произнес:

— Ваше величество, прапорщик Гаврилов прибыл. Насилу нашли, стоял в пикете на Адрианопольской дороге.

— Какой еще… — недовольно начал я, но тут же вспомнил и даже подался вперед. — А! Этот. Картечник. Герой Перекопа, после и Руммехель взял, на улицах Царьграда геройствовал… Командовал даже разово батальоном… Зови его. Он боле многих достоин тут быть.

Вошел Гаврилов совершенно не так, как полагается человеку, которого сейчас собираются награждать. Мундир грязный, на щеке огромный кровоподтек, левая рука подвязана, сапоги покрыты засохшей грязью и кровью. Видимо, его пытались привести в порядок, но времени не хватило или сам отказался. Гаврилов остановился перед помостом, вытянулся, насколько позволяли раны, и смотрел куда-то поверх моей головы.

— Прапорщик Гаврилов? — спросил я, хотя прекрасно знал, кто передо мной.

— Так точно, Ваше императорское величество! — гаркнул он и тут же поморщился, видимо, дернул раненую руку.

— Дважды удержал позицию, сохранил картечницу, после потери командира удерживал людей, остановил прорыв турок к порту. Еще и возглавил после расстрела из турецких штуцеров всех офицеров целый батальон и не дал зайти в город полку турецкой конницы… Так? — перечислил я, загибая пальцы и внимательно наблюдая за его лицом. — Нет, герой Перекопа, слушатель школы офицеров…