Суворов уже через полчаса удивил, он ходил вдоль строящихся линий и торопил людей, потому что турки тоже не сидели без дела. Они не ломились пока безрассудно. Но к порту стекались новые силы защитников.

Среди них были янычары, городская стража, вооруженные жители, матросы. Многие были ранены, у некоторых лица и руки обожжены после пожаров в казармах, кто-то кашлял, отравившись дымом. Но вместе с ними шли сотни людей, не имевших никакого отношения к армии. По городу уже разнеслась весть: неверные высадились в столице, захватили порт, собираются осквернить святыни, убивают правоверных. Что из этого было правдой, значения уже почти не имело. Толпа собиралась, и русские наблюдатели видели ее с крыш. Доклады поступали один за другим: идут, не меньше тысячи, вооружены кто чем. Суворов посмотрел на недостроенный бруствер и только сказал: «Пусть подходят».

Толпа появилась в конце улицы. Сначала пришел шум, затем показались знамена, потом люди. Их действительно было много — настолько, что задние ряды терялись за поворотом. Некоторые несли ружья, другие сабли, ножи, топоры, дубины, кто-то шел вообще с голыми руками.

Впереди кричали, сзади кричали еще громче, и постепенно эта человеческая масса ускорялась. Русские за укреплениями молчали ждали.

Уже был поднят в воздух воздушный шар, который видел весь город. Заранее на картах были отмечены цифрами кварталы, артикулами улицы. Так что разведка передавала сведения по каждому направлению, связисты расшифровывали и наносили нужные значки и переставляли фигурки в реальном времени.

Так что знали русские, что на одном направлении собирается ну просто очень много людей. И что это мог быть прорыв, на крови, такой, что никаких пуль не хватит.

Тут же стрелки на крышах уже выбирали цели, офицеры проверяли фитили, Суворов заранее приказал никому не стрелять без команды, опять же к удивлению других, проявляя храбрость и явившись на самый жаркий участок на данный момент.

Турки приблизились на двести шагов, затем на сто пятьдесят, на сто. Кто-то из русских солдат перекрестился. Толпа перешла на бег — и тогда взорвалась улица.

Это было похоже на землятрясение. И, казалось, что действительно столь мощные взрывы могут породить движение земли.

Первый фугас поднял землю, камни и людей. Почти сразу рванул второй, за ним третий и четвертый. В нижних этажах ближайших домов заранее спрятали бочки с порохом, обложенные картечью, обломками железа и камнем; там, где позволяла мостовая, заряды удалось прикопать.

Фитили рассчитали заранее, и теперь они сработали почти одновременно. Воздух превратился в смертельную стену. Картечь шла настолько густо, что отдельные куски металла сталкивались между собой. Передняя часть толпы исчезла в дыму, следующие налетели на упавших, люди сзади продолжали напирать, еще не понимая, что произошло впереди. А затем начали рушиться дома — и вот этого не рассчитали даже русские.

Один поврежденный взрывом фасад качнулся наружу, за ним пошла стена, и камни посыпались на улицу. На одной из крыш находилась русская стрелковая пара. Кто-то успел крикнуть им уходить, но было поздно: перекрытие провалилось, и оба исчезли вместе с крышей.

Русские за брустверами пригнулись, над головами просвистели камни, пыль накрыла улицу. Несколько секунд никто ничего не видел. Потом из серой завесы появились люди — оглушенные, окровавленные, но живые.

Некоторые продолжали идти вперед, будто разум еще не успел сообщить им, что атака уже захлебнулась. Тогда прозвучала команда, русские фузеи ударили залпом, первый ряд стрелков отступил, второй вышел вперед, затем последовал еще один залп. То, что осталось от атаки, сломалось. Люди побежали, другие стояли без движения, держась за голову, кто и на коленях, иные лежали и корчились в смеси крови и белой штукатурки. Русские не преследовали: Суворов запретил. Даже сильные духом воины от такой картины могли сойти с ума. Не нужно смотреть на результат своей боевой работы.

Через несколько минут улица затихла, если можно было назвать тишиной стоны и крики раненых среди камней. Некоторые звали матерей, другие — Аллаха, кто-то просто просил воды.

Офицер возле Суворова молча смотрел туда, пока генерал не приказал выдвинуть санитаров и вытащить всех, кого можно достать без риска. На уточнение, следует ли помогать туркам тоже, Суворов посмотрел на подчиненного так, будто вопрос был странным:

— Раненый уже не штурмует мой бруствер.

На этом разговор закончился. Улица была настолько завалена камнем, телами и обломками, что дополнительное укрепление там почти не требовалось, но приказ существовал, а потому саперы продолжили работу. Война могла сама построить тебе баррикаду из развалин, однако инженер все равно проверит ее и добавит недостающие мешки.

У входа в Босфор.

— Бах! Бах!

Грохот дальнобойных орудий ударил по ушам, и я отнял бинокль от глаз. Ну куда турки лезут? Не понимают, что море теперь наше. Или они знают, что на борту этого мощнейшего линкора нахожусь я?

Присел в кресло. Демонстративно взял чашку кофе и отпил. Что? Бой идет? Морской и непредсказуемый? Раз деваться с корабля некуда, то принимаю данность. Взял бумаги, что были доставлены мне шустрой связной галерой, которая была таким гибридом, что еще и максимально нагружена парусами. Такие курсировали и сообщали каждый час, что происходит в Константинополе.

Доклады приходили один за другим: первая волна заняла порт, плацдарм расширяется, Суворов выгружает артиллерию, часть диверсионных групп продолжает работать в городе. По одному из сообщений, которое я пока отказывался принимать за истину, наши люди даже сумели проникнуть на территорию султанского дворца и закрепиться там.

Все шло почти слишком хорошо, а именно это всегда пугало меня больше всего. Впрочем это: «Потери приемлемые, сотни». Вот что смущало очень сильно. Сотни… это много. Но и приз какой! Правда его еще предстоит взять.

Но когда сложная операция идет по плану, человек начинает верить, что контролирует происходящее. Потом приходит одно ядро, один приказ, который не дошел, один испуганный полковник, одна лошадь, понесшая не туда, — и вся великолепная конструкция рушится.

До Константинополя оставалось совсем немного.

Я уже позволял себе думать, что путешествие к Царьграду можно считать относительно безопасным. Конечно, потом в европейских газетах наверняка напишут о невероятной храбрости русского государя, лично вошедшего во вражескую столицу под огнем, и я не собирался их разубеждать.

Государю иногда полезно выглядеть храбрее, чем он есть, особенно если сам государь достаточно умен, чтобы не проверять эту храбрость ядром в живот. И словно в наказание за эту мысль впереди показались паруса. Сначала один большой, затем еще два, за ними четвертый. После короткого доклада наблюдателя сомнений не осталось: один турецкий линейный корабль, два фрегата и шлюп.

Откуда они взялись, оставалось только гадать. Возможно, отстали от османской эскадры, действовавшей у Варны, возможно, выполняли дальнюю разведку, а может быть, вообще не знали, насколько изменилась обстановка в Босфоре, и спокойно шли к столице. Неважно. Они оказались между нами и проливом.

Наш флагман шел впереди второй волны слишком далеко. Вот она, цена желания лично видеть все происходящее. Я приказал определить дистанцию и поморщился, услышав ответ. Далеко, но для наших новых орудий уже достаточно.

Приказ был прост: огонь по линейному кораблю, постараться сбить ход, в ближний бой не входить. Через несколько секунд корабль вновь вздрогнул, дальнобойное орудие выплюнуло огонь, и мы начали ждать. На таком расстоянии ожидание кажется вечностью. Возле турецкого линейного корабля поднялся всплеск — коротко.

Последовала поправка, затем второй выстрел, третий, и наконец капитан выкрикнул:

— Есть попадание! — слишком громко выкрикнул он.

Я повернул голову и увидел на его лице выражение, которое мне не понравилось. Не трусость. Скорее облегчение человека, впервые оказавшегося в настоящем бою и внезапно обнаружившего, что врага действительно можно убить.