Русским приходилось хуже еще и потому, что на первых минутах защитников было больше. Если бы не стрелки на галерах и огонь фрегатов по подходам к порту, первая волна вполне могла захлебнуться собственной кровью. В порт бежали разрозненные группы вооруженных людей, сходу врубаясь в свалку.

Но галеры продолжали подходить — одна, вторая, третья, четвертая, и каждая выбрасывала на берег новую сотню людей. Постепенно соотношение сил начало меняться, а потом наступил перелом: турки обнаружили, что русских уже не меньше, через несколько минут — больше, а еще через несколько — значительно больше.

Тогда заработала страшная арифметика боя. Пока одна сторона теряла людей и уставала, другая непрерывно получала свежие подразделения. Первая русская волна дралась уже почти на одном упрямстве: люди задыхались, руки дрожали, некоторые не могли нормально удерживать оружие.

Когда подошли свежие роты, измученных начали отводить назад. Они проходили мимо товарищей, только вступавших в бой, и выглядели так, словно воевали не полчаса, а несколько суток: черные от пороховой копоти лица, кровь на одежде, пустые глаза, у кого-то чужая кровь на руках и лице.

Туркам смениться было некем. Новые, прорвавшиеся отряды, которые не были уничтожены артиллерийским огнем с фрегатов, приходилось сходу вступать в бой.

Сначала турки и европейцы, которых было немало, начали отходить шагом, потом быстрее, затем отдельные группы побежали. Часть людей в европейском платье попыталась прорваться к шести иностранным кораблям, стоявшим у дальних причалов, очевидно рассчитывая уйти морем, но дорога была уже перерезана.

Турецкие суда непосредственно в гавани русские захватили еще в начале боя, а теперь стрелки заняли склады и крыши, простреливая подходы к иностранным кораблям. Порт был взят. Не окончательно, не навсегда, но на несколько ближайших часов — русский.

И первое, что нужно было сделать… Оттянуть тела павших, постараться смыть липкую и сколькую кровь с причалов, чтобы подготовить подход множества русских кораблей в порт.

Генерал-лейтенант Василий Иванович Суворов прибыл со второй волной. Его галера не шла первой, и некоторые молодые офицеры могли считать это недостатком храбрости, но самому Суворову было безразлично.

Командующий десантным корпусом не должен доказывать личную отвагу, первым выпрыгивая на неприятельский берег. Если его убьют в первые десять минут, храбрость станет лишь красивым названием для глупости.

Поэтому всю дорогу он стоял у борта и смотрел, но не любовался победой, а считал: причалы, улицы, расстояния, высоту домов, количество людей, направление отхода противника, места, откуда удобнее всего будет контратаковать. На берег он сошел только тогда, когда убедился, что ближайшие здания очищены, и сразу потребовал доклад.

Офицеры заговорили почти одновременно, но Суворов поднял ладонь и коротко приказал докладывать по одному. Через несколько минут у него сложилась картина.

Порт взят, потери тяжелые, но пока терпимые. Часть диверсионных групп продолжает действовать внутри города. По неподтвержденным сведениям, одна сумела проникнуть даже на территорию дворцового комплекса и закрепиться в одном из вспомогательных строений.

Несколько улиц контролируют восставшие горожане, о чем стало известно от посланника, прибывшего с белым флагом из города. Однако он же, русский агент, о котором предупредили офицеров первой волны десанта, что он, или даже группа, может прийти с информацией, сообщил, что турки приходят в себя.

На азиатском берегу сохраняются действующие батареи, в Галате собираются вооруженные группы, отдельные янычарские подразделения уже пробиваются к центру и восставших так мало, что они только и делают, что закидывают подходы отрядов гарнизона бутылками с зажигательной смесью, лишь замедляя рвущихся в бой янычар и других вооруженных турок.

Молодые русские офицеры ждали одного приказа — вперед. Сейчас. На плечах бегущего неприятеля. В город. Янычары идут в порт? Отлично. Убьем всех! Но Суворов приказал противоположное.

— Закрыть проходы. Сигнал флоту: порт принимает вторую волну. Артиллерию выгружать немедленно. Штурмовым группам — вперед не более чем на дальность надежной поддержки. Дворец тревожить, но без приказа внутрь не лезть. Мне там героев не требуется. Разрушать его бомбами и ракетами запретили, а брать большой кровью я не хочу. Оцепить, осадить, ждать, работать только метким стрелкам по двору и окнам.

Несколько офицеров переглянулись. Суворов заметил это и потребовал говорить прямо. Один из молодых командиров решился возразить:

— Господин командующий, неприятель бежит, сейчас можно на его плечах войти глубже, пока турки не опомнились.

Василий Иванович посмотрел в сторону города, где горело, стреляли и по улицам бежали люди. Где-то русских действительно могли встречать как освободителей, а через два квартала — встретить из окон сотней ружей.

— Можно, — согласился он. — А потом?

Офицер промолчал.

— Потом ваши люди растянутся по улицам. Связь потеряется. Артиллерия отстанет. Нас мало. Хорошо ли вы знаете город, чтобы не предполагать, что не зайдут со спины? Турки соберут тысячу янычар, ударят поперек, и я буду вытаскивать вас из каждого дома отдельно. Нет. Сначала порт. Потом дороги к нему. Потом артиллерия. Потом склады. Потом город. Именно в таком порядке. И запомните: за каждого человека, которого положите потому, что захотелось красиво ворваться в Константинополь, будете отвечать мне лично. Головой!

Офицеры вытянулись и разошлись исполнять приказ. Таков был Василий Иванович Суворов — рассудительный до раздражения, осторожный там, где другие ждали удали. Как всякий хороший штабной офицер, он терпеть не мог войну без плана. Возможно, именно поэтому император и назначил его сюда.

Командующий занял удобное здание таможни порта, сразу же разложил карту города на полу и стал выставлять фигурки.

Между тем, плацдарм начал расти почти на глазах. Сначала русские окончательно заняли причалы, потом ближайшие склады, затем перекрестки.

Из галер выкатывали легкие орудия, где удавалось — использовали захваченные турецкие. Артиллеристы проверяли запалы, разворачивали лафеты, подтаскивали боеприпасы. С противоположной стороны Золотого Рога и с азиатского берега начали отвечать османские батареи, над водой снова заговорили пушки, русские корабли отвечали, и город между ними содрогался. Но вслед за солдатами в порт начали входить совершенно другие суда — торговые, тяжелые, неуклюжие, забитые грузом до предела. Они везли не только порох, ядра и продовольствие. Они везли землю.

Глупо? Но такое решение было принято как раз Суворовым во время одних штабных игр. И оно позволило, в купе с другими, победить самого государя в той битве на столах и картах.

Тысячи заранее подготовленных мешков были уложены в трюмах. Если бы кто-нибудь увидел эти грузы неделю назад, наверняка решил бы, что русское командование окончательно сошло с ума: перевозить через Черное море землю, когда каждый пуд грузоподъемности можно отдать боеприпасам?

Теперь причина становилась очевидной. В плотно застроенном каменном городе землю еще требовалось найти, накопать, набить ею мешки, доставить к нужному месту, а русские привезли готовые укрепления. Мешки снимали прямо с телег, заранее погруженных на транспорты, и укладывали в три-четыре ряда. Следом выгружались изготовленные заранее деревянные элементы, причем каждое бревно было промаркировано, каждая секция имела номер. Солдату не требовалось быть инженером: достаточно было уметь считать и выполнять инструкцию.

Через полчаса, даже быстрее там, где прежде был обычный проход к порту, возникал бруствер; через сорок минут — небольшое укрепление; через час — позиция, которую уже нельзя было взять одним стремительным броском. А в это время русские бойцы держали оборону плотными рядами. Мясорубка продолжалась. И только каронады, переносные, удобные, рвали турок, стремящихся в первое время умереть, но дать другим прорваться.