На этот раз они ударили сразу по двум улицам и едва не прорвались. Впереди двигались янычары, за ними вооруженные горожане и остатки каких-то частей, которые удалось собрать в глубине города.

Турецкие командиры наконец поняли систему и больше не пытались всей массой ломиться в один перекресток. Удары наносились одновременно по нескольким опорным пунктам, чтобы заставить русских растянуть резервы, и на одном участке это сработало.

Сначала погиб командир роты, через несколько минут был ранен принявший командование поручик, люди начали пятиться, турки почувствовали это мгновенно и усилили натиск. Еще несколько десятков саженей — и они вышли бы на улицу, ведущую прямо к складам.

Именно туда прибежал прапорщик Гаврилов со своими людьми. Его первую позицию уже дважды атаковали, из семидесяти трех человек на ногах оставалось меньше шестидесяти, щека распухла, левая рука почти не слушалась после сабельного удара, но картечница была с ним. Шесть человек тащили станок, еще несколько несли заряды и боеприпасы.

Отступавший поручик едва не набросился на него, увидев, что прапорщик приказывает ставить картечницу прямо поперек улицы. Гаврилов даже объяснять ничего не стал. Времени не было. Станок толком не закрепили, расчет едва успел зарядить, когда показались янычары. На этот раз подпустили еще ближе.

Первый залп буквально разорвал голову колонны, но задние продолжали напирать, и прапорщик сразу приказал отходить. Картечницу бросили. Поручик попытался возмутиться, но Гаврилов уже тащил его за собой к следующей баррикаде.

Оружие стоило денег, времени и труда, но не стоило десятка людей, которых перебьют, пока они попытаются перезарядиться. Янычары ворвались на позицию, увидели брошенную машину, кто-то даже закричал от радости, и в этот момент с крыш ударили стрелки.

Следом заговорила заранее поставленная дальше легкая пушка. Картечь прошла вдоль улицы, где наступающие уже успели сбиться плотной массой. Вновь отступление, но буквально за поворот. Снова удар и гранаты с крыш…

Через несколько минут турки отступали, а русские снова не преследовали. Отдать часть улицы, заставить неприятеля войти туда, где его ждут, разбить, вернуть потерянное, закрепиться. Город перемалывал людей именно так — не огромными сражениями, которые потом рисуют на картах, а десятками схваток за один перекресток, один двор, один каменный дом.

Гаврилов вернулся к своей картечнице и обнаружил возле нее пятерых убитых турок и одного русского стрелка, свалившегося с крыши во время боя. Машина оказалась цела, только один ствол был поврежден пулей.

Прапорщик погладил станок ладонью и пообещал неизвестно кому поставить свечку, после чего велел тащить ее обратно. Поручик, которому он только что спас позицию, смотрел на него с совершенно непонятным выражением, потом молча протянул флягу.

— Благодарю, ваше благородие, — сказал прапорщик.

— Сергей Иванович я… И не нужно благородий. Чую я, что скоро мне тебе честь отдавать, братец, — усмехнулся офицер.

Гаврилов не ответил, сил не оставалось, чтобы еще тратить их на поиск смыслов и ведение бесед. Он выпил, вернул и только тогда спросил:

— Сергей Иванович, сколь осталось людей у вас? Составим ли оборону?

— Сорок один.

— Вместе чуть больше сотни, — сказал Гаврилов. — Такими силами я брал Босфорскую крепость.

Этой сотне предстояло удерживать два перекрестка до подхода резерва, который мог появиться через десять минут, а мог через час. Никто уже не спрашивал, когда придут свои. Люди просто перезаряжали ружья.

Атака турок, может, и последняя, захлебнулась, хотя местами перешла в рукопашную. Жестко… потери будут у русских очень большие, более запланированных.

Но была в Константинополе и другая война, которой русские почти не управляли. До поры. Сейчас и ее берут под свой контроль, и эту стихию, направляя куда батальон, а где и роту солдат для поддержки и перехвата управления.

Некоторые греческие, армянские и другие христианские кварталы начали закрываться еще утром. Сначала запирались ворота, потом на улицах появлялись баррикады, на крышах — вооруженные мужчины. Кто-то достал старое ружье, кто-то охотничий мушкет, кто-то вообще имел только топор, нож или длинную палку с насаженным железом.

Женщины таскали воду и камни, старики укрепляли двери, подростки дежурили на крышах. Они прекрасно понимали, что происходит. Русские могут победить, а могут через сутки уйти, и тогда османские власти непременно спросят, кто помогал неприятелю.

Поэтому нейтралитет для многих уже перестал существовать: если сегодня ты закрыл дверь перед янычаром, завтра тебя могут повесить за помощь русским. Значит, оставалось сделать так, чтобы завтра власть была уже другой.

В одном греческом квартале турецкий отряд попытался пройти улицей, которую еще утром считал своей. Его встретили колокольным звоном. Не праздничным, а тревожным, бешеным, разносившимся между каменными стенами. Турки потребовали открыть проход, никто не ответил.

Тогда начали ломать баррикаду, сверху выстрелили, один янычар упал, и после этого разговаривать стало уже не о чем. Османы пошли вперед, с крыш в них стреляли, бросали камни и черепицу, из окон били почти в упор.

Первую баррикаду янычары все-таки проломили, ворвались в дома, и дальше началось то, что войной я назвать не мог. Там не существовало строя, командиров и правил. Люди вспоминали вчерашние побои, старые налоги, убитых родственников, унижения, которые терпели годами.

Хотя это только сейчас вспоминаются обиды, выуженные из пыльных шкафов. А так уживались вполне мирно. Но альтернативы же не было. Тут появилась. А еще и эти поборы, связанные с войной. Обложили ведь двойным налогом прежде всего немусульманское население. Кому такое придется по душе?

Турки озверели… Кто не прятался за баррикадами, всех вырезали, обвиняя в предательстве. Так что много лояльных славян, греков, других народностей, которые были повязаны с властью обязательствами и выгодами, тоже были вынуждены спасаться бегством или обречены на смерть.

В одном доме турки вырезали семью после того, как из окна по ним выстрелили. Через несколько минут жители соседней улицы поймали трех отставших янычар и зарезали их уже после того, как те бросили оружие. Когда туда добралась русская штурмовая группа, поручик попытался остановить расправу и едва сам не получил камнем в голову.

— Стой! Пленные! Не трогать!

Ему что-то закричали по-гречески. Поручик повернулся к переводчику, тот сначала не хотел переводить, потом все-таки сказал:

— Говорят, пленных здесь нет.

Перед офицером стояли люди, которых утром он назвал бы мирными горожанами. Женщина держала окровавленный нож. Старик плакал и одновременно пытался зарядить ружье. Мальчишка лет двенадцати сжимал турецкую саблю обеими руками.

Поручик вдруг понял, что русская армия лишь открыла дверь, за которой десятилетиями копилась ненависть, и закрыть ее обратно приказом уже невозможно. Тогда он поставил солдат между толпой и несколькими пленными и велел переводчику передать: эти люди теперь русские пленные, кто их тронет — будет иметь дело с русскими солдатами.

Толпа загудела, кто-то плюнул ему под ноги, несколько человек кричали, показывая на убитых, но все-таки отступили. Пленных увели. За соседней улицей в это время уже снова стреляли, а через два квартала армяне сами выбивали турецкий отряд из большого двора. Город начинал воевать не только против нас, но и сам с собой.

Когда я снова вышел из штаба, над Константинополем уже наступала ночь. Город горел сразу в нескольких местах, и красные отсветы дрожали в дыму. Высоко над крышами еще висели наши шары; теперь в корзинах зажигали сигнальные фонари, и с земли они казались странными звездами, которые почему-то не двигались вместе с небом.

Где-то продолжали звонить христианские колокола, где-то доносились голоса муэдзинов, временами вспыхивала ружейная стрельба. У стен складов солдаты пили воду прямо из ведер, некоторые тут же ложились на землю, подкладывая под голову хоть бы и камень и не выпуская ружья из рук. Мимо меня пронесли человека без ноги; он был еще жив и почему-то все время спрашивал, нашли ли его брата. За ним несли турка с перевязанной головой.