За окнами русского посольства стояла глубокая венская ночь, однако дом не спал. Где-то внизу хлопнула дверь, по коридору быстро прошёл человек, послышался приглушённый разговор караульных, а затем снова наступила та особая ночная тишина большого дома, в котором слишком много людей делают вид, будто ничего не происходит.
Я откинулся на спинку кресла и потёр пальцами переносицу. Спать хотелось зверски, но именно сейчас, когда впечатления от сегодняшнего дня ещё не успели превратиться в официальные депеши и выверенные позиции, имело смысл разбирать реакцию противников. Завтра каждый из них наденет дипломатическую маску. Сегодня они ещё нервничали.
— А испанцы туда же? — спросил я, потянувшись к следующей записке. Румянцев на мгновение задержал руку над бумагами, нашёл нужный лист и протянул мне. — Вот уж правда… стоит только каких недели три не принимать донесения от министерства иностранных дел, и на тебе… Испания воюет против Англии.
Румянцев только кивнул. Он уже знал это. До Вены такая новость, как попытка Испании отвоевать себе Гибралтар, доходит быстрее все же. В иной реальности такое было? Не помню. Но что-то мне подсказывает, что решение испанцев попробовать выгнать англичан из «Геркулесовых столбов» не особо связана с моими действиями по переписыванию через свои действия истории.
— Испанцы, государь, пока больше наблюдают, — ответил Румянцев, чуть подвинув к себе свечу. — Их представитель после конференции долго разговаривал с имперцами, затем принял у себя секретаря французского посольства. Наш человек полагает, что речь шла прежде всего об Англии и Гибралтаре. Русские дела обсуждались уже после.
— Разумные люди, — усмехнулся я. — У них сейчас свой любимый англичанин сидит на скале и никак не желает уходить.
Для Мадрида Гибралтар оставался раной, которую после Утрехта так и не удалось залечить. Англичане сидели там с начала века, превратив клочок скалы в занозу, которую Испания чувствовала при каждом движении. Сейчас испанцы снова пытались эту занозу вытащить, и я прекрасно понимал, почему им не до русских приключений на Дунае и в Царьграде.
Филипп Пятый мог сколько угодно называться королём Испании и Индий, но результаты войны за испанское наследство никуда не исчезли: Гибралтар и Минорка остались британцам, значительная часть бывших испанских владений в Италии и Нидерландах ушла Габсбургам.
Испания после такого мира напоминала человека, которого заставили подписать расписку о собственном ограблении, а потом ещё несколько лет удивлялись, почему он злится. И ведь понемногу возвращались. Армию перестраивали, флот восстанавливали, торговлю пытались оживить. Хуже того — или лучше, смотря с какой стороны смотреть, — у Мадрида опять появились амбиции.
— Не списывайте испанцев со счетов, Александр Иванович, — сказал я, положив донесение на стол и постучав по нему пальцем. — Они сейчас кажутся далёкими от наших дел только потому, что у них перед носом Гибралтар, англичане и собственные интересы в Италии. Но Испания снова учится быть великой державой. Медленно, со скрипом, через долги и старые обиды, но учится. А человек, который недавно был богат и силён, очень хорошо помнит, каково это. Государства тоже помнят. — Румянцев чуть склонил голову, давая понять, что слушает. Я же снова взял записку, хотя содержание уже прочёл. — Филипп Бурбон — не главная проблема. Там есть королева. Елизавета Фарнезе. Вот за ней смотрите особенно внимательно.
— Из-за Италии? — уточнил граф.
— Из-за детей, — поправил я. — А значит, из-за Италии. Она будет искать им владения, титулы, престолы, куски земли — всё, что сможет достать. Женщина деятельная, упрямая и весьма неглупая. Если ради будущего своих сыновей ей потребуется сегодня дружить с Веной, завтра с Парижем, а послезавтра улыбаться человеку, которого вчера собиралась задушить, она будет дружить, улыбаться и договариваться. — Я усмехнулся, заметив выражение лица Румянцева. — Не смотрите так. Большая политика вообще во многом напоминает семейную ссору из-за наследства. Только родственники приводят на разговор по сто тысяч вооружённых свидетелей.
Граф позволил себе короткую улыбку, но почти сразу посерьёзнел.
— Государь, я всего лишь посол в Австрии…
— Нет… Теперь вы глава моего представительства в Европе. Так что Испания… Италия… Это, между прочим очень важные направления. Назначайте сами консула в Испанию, думаю, что после наших побед они не станут артачится.
— Испанцы могут попытаться сблизиться с нами? — спросил он. — Хотя бы потому, что Россия сейчас создаёт для Вены столько забот, что императору будет сложнее заниматься Италией.
Я посмотрел на Румянцева с одобрением. Вот поэтому он мне и был нужен здесь, а не очередной надушенный говорун, умеющий только красиво раскланиваться.
— Именно, — ответил я. — Не друзья. Не союзники. Пока даже не партнёры. Но мы должны с ними торговать. Война с османами уже двигается к тому, что мы возьмем проливы Босфор и Дарданеллы себе. Нужна торговля. Вероятно, что Малая Азия будет закрыта для нас некоторое время. Добивать турок пока я не планирую. Их потом еще и кормить придется, побежденных. Так что торговые пути, не меньше половины от них, закроются. Вот… нужны новые, иначе Царьград загнется.
Я замолчал, провёл пальцем по краю чашки и неожиданно понял, что кофе давно закончился. Вот это уже было безобразие государственного масштаба. Подвинул чашку к краю стола и посмотрел на стоявшего возле двери слугу. Тот понял без слов и исчез. Румянцев тем временем перебирал бумаги, но я видел, что граф чего-то ждёт.
Наверное, продолжения разговора об испанцах. Только Испания меня сейчас интересовала скорее как фигура на дальнем краю доски. Торговать с ними нужно — да. А более… ну разве только что их овец украсть на племя в Крым.
Однако, главная партия лежала гораздо ближе — буквально на карте перед нами. Я потянул к себе большую карту Дуная, прижал ладонью загнувшийся угол и несколько секунд рассматривал знакомые названия. Валахия. Молдавия. Бухарест. Яссы. Дунай. Земли, которые слишком долго служили проходным двором для чужих армий и разменной монетой между империями.
— Хорошо, с испанцами пока не лезьте, так, пробуйте наладить разговор. А то еще потребуют с нас условием участвовать в их войне с Англией. А мне не хочется ссориться с бритами, — произнёс я, окончательно меняя тему. — Слушайте, наблюдайте, разговаривайте, если сами подойдут. Никаких обещаний. Особенно по Италии. У нас и без того хватает земель, из-за которых Европа скоро начнёт дружно хвататься за сердце. А теперь к действительно важному. Молдавия.
Румянцев замер лишь на мгновение, однако я это заметил. Он аккуратно отложил испанское донесение и придвинул карту ближе.
— Я полагал, государь, что этот вопрос вы намерены обсуждать уже после окончания кампании, — осторожно произнёс граф.
— После кампании будет поздно, — ответил я и провёл пальцем вдоль Прута, затем ниже, к Дунаю. — После кампании все прибегут делить результат. Каждый принесёт древнюю грамоту, родословную, старую карту, свидетельство монастыря, рассказ покойной бабки и обязательно докажет, что именно ему принадлежит половина Балкан. Нет. Такие вещи нужно готовить сейчас, пока остальные ещё не поняли, что именно мы собираемся положить на стол.
В дверь негромко постучали. Вернулся слуга с кофейником, поставил его на небольшой серебряный поднос, заменил чашки и так же бесшумно удалился. Запах свежего кофе мгновенно перебил тяжёлый дух свечного воска, бумаги и давно остывшей еды. Я налил себе первым, затем жестом предложил Румянцеву не церемониться. Граф наполнил чашку, но пить не стал, продолжая смотреть на карту.
— Антиох Дмитриевич? — наконец спросил он. Я поднял глаза поверх чашки.
— Он самый.
— Кантимир молод.
— Тем лучше.
— Ему восемнадцать, — возмущался Румянцев.
— Я знаю, сколько ему лет, Александр Иванович. Не забыли, что он мой родственник через жену? Но не это главное… Вы не знаете, мне же доподлинно известно, что Антиох умен не по годам. Он наставник моего наследника. И такой наставник, что я сам поражен, — ответил я, сделал глоток и поморщился: кофе оказался настолько горячим, что обжёг язык. — Молодость лечится временем. Глупость — гораздо хуже.
