— Я слышал, ваше величество. Прошу простить меня…

— Я хочу видеть Антиоха Кантимира владетелем Молдавии, — произнёс я уже без всякой улыбки. Румянцев медленно поставил чашку на блюдце.

— Господарем? — уточнил он.

— Можете называть господарем, можете владетелем. Титул потом придумаем такой, чтобы половина Европы три месяца спорила, как правильно его переводить. Мне важнее территория. — Я положил указательный палец на карту. — Вот Молдавия. Но в таком виде она мне не нужна. Новое государство должно получить достаточно земли, людей и доходов, чтобы не превратиться в нищего русского просителя на Дунае.

Палец двинулся западнее. Румянцев проследил за ним взглядом и нахмурился ещё прежде, чем я остановился.

— Значительная часть Валахии, — сказал я. — С Бухарестом.

Румянцев некоторое время молчал. Он не спорил ради спора, и если замолкал вот так, значит, мысленно уже раскладывал проблему на части. Наконец граф провёл пальцем по карте от венгерских владений Габсбургов к Валахии.

— Вена потребует компенсацию, — сказал он. — Особенно если поймёт, что речь идёт не о восстановлении старой Молдавии, а фактически о создании нового государства. Императрица может согласиться на ослабление Порты, но сильное православное княжество под русским покровительством у австрийской границы… — Он качнул головой. — Это здесь воспримут почти как появление русской армии на постоянных квартирах.

— Именно поэтому вы и останетесь в Вене, — ответил я, отпивая кофе. — Я уеду, а вы будете объяснять, почему ему это не просто не опасно, а выгодно. И я перескажу вам, конечно, как и о чем мы говорили с вдовствующей императрицей. Не такие уж и настойчивые австрийцы. У них нынче никакого выбора нет, как и политических возможностей.

— Как и политической воли… Мария Терезия — дите, — решил поддержать мой разговор Румянцев, но быстро понял, что я не согласен с ним.

— Смотрите внимательно за Марией Терезией. Она сильная и умная, уже не ребенок, очень быстро повзрослеет. Так что не ошибайтесь на ее счет, иначе натворите ошибок.

Граф посмотрел на меня с выражением человека, которому только что вручили горящий дом и велели убедить соседей, что от него тепло.

— А сами валахи? Боярство?

— Вот с ними придётся работать отдельно, — ответил я. — И очень осторожно. Не надо приезжать в Бухарест и объявлять: поздравляем, теперь вы молдаване. После такого нас там будут любить примерно до первого русского солдата, оставшегося без ружья. Местные порядки сразу ломать нельзя. Земли Валахии должны войти в государство с широкой внутренней автономией хотя бы на первое время. Боярам оставить права там, где эти права не противоречат нашим основным требованиям. Церковь не трогать. Налоги не повышать. Лучше первые годы вообще уменьшить, если казна позволит. Люди должны очень быстро почувствовать простую вещь: после ухода турок им стало легче, а не просто поменялся человек, который забирает деньги. Именно вы должны стать помощником Антиоху Кантимиру.

— Рад стараться, Ваше величество. Но это уже больше похоже не на присоединение части Валахии к Молдавии, а на унию, — заметил Румянцев.

Я задержал чашку у губ.

— Вот. Хорошее слово. Запомните. Возможно, именно его и будем использовать. Молдавско-Валашское княжество, соединённые княжества, единое владение — название ещё успеем подобрать. Главное, чтобы никто не мог заявить, будто Россия просто отдала молдавскому господарю захваченную территорию. Пусть выглядит как объединение двух православных земель после освобождения от османской власти. А Бухарест… — Я снова посмотрел на карту. — Бухарест нужен. Без него конструкция получается слишком слабой.

— И вы хотите, чтобы Австрия признала это первой? — спросил граф.

— Не первой. Первой признает Россия, — поправил я. — Австрия должна стать первой великой европейской державой после нас. Вот этого вы и добьётесь. Не обещания «рассмотреть вопрос». Не доброжелательного нейтралитета. Мне нужно официальное признание нового государства и Антиоха Кантимира его владетелем. На бумаге. С подписью. С печатью. Так, чтобы через десять лет какой-нибудь венский умник не заявил, что никогда ничего подобного не говорил.

Румянцев медленно выдохнул и откинулся на спинку кресла. Вид у него стал задумчивым. Я почти физически видел, как в голове дипломата уже выстраиваются будущие беседы: с кем начать, кого пустить вперёд, кому дать слух, кому показать кусок проекта, кого напугать усилением турок, кого соблазнить торговлей.

В комнате снова стало тихо. За окном прошли колёса поздней кареты, дробно застучали по камню и постепенно затихли. Свеча возле Румянцева оплыла, по бронзовому подсвечнику сползла толстая капля воска. Кофе оказался хорошим — крепким, горьким, без той мерзкой кислоты, которую я терпеть не мог.

После нескольких глотков даже усталость немного отступила. Я посмотрел на карту Европы целиком и невольно усмехнулся. Испанцы дрались за Гибралтар, французы пытались понять, куда повернёт Россия, пруссаки слали курьеров в Берлин, австрийцы считали полки и крепости, англичане наверняка уже подсчитывали корабли. А я сидел глубокой ночью в русском посольстве в Вене и рисовал государство, которого ещё не существовало.

Хотя именно так они, наверное, и появляются.

— Ещё одно, Александр Иванович, — сказал я, поставив чашку на блюдце. — Не выкладывайте австрийцам весь проект сразу. Сначала прощупайте отношение к независимой Молдавии под Кантимиром. Потом осторожно добавьте вопрос валашских земель. Бухарест оставьте напоследок. Если сразу положите перед ними всю карту, они испугаются размера. Люди вообще странно устроены: если отрезать хвост собаке по кусочку, это почему-то кажется им гуманнее.

Румянцев чуть не подавился кофе. Несколько секунд он кашлял, прикрыв рот платком, затем посмотрел на меня с укоризной.

— Государь, иногда я не понимаю, шутите вы или действительно так намерены вести переговоры.

— И прекрасно, — ответил я. — Если даже вы не всегда понимаете, то австрийцам будет ещё тяжелее. Но суть вы поняли.

Румянцев кивнул и потянулся к чистому листу. Несколько слов он записал сразу, затем остановился. — Государь, а сам Антиох Дмитриевич знает, какую судьбу вы ему приготовили? — спросил граф, не поднимая головы.

Я замер с чашкой в руке.

— В общих чертах.

За окном вдруг стало особенно шумно. Там и раньше нельзя сказать, что тихо было. Все пространство посольства было наполнено бойцами, конями, частью и первый этаж самого дома был отдан для расселения. Рядом с посольством стояли палатки… у меня под рукой сейчас была тысяча бойцов.

Но оживление было связано с приездом Маши. Как раз, как и обещала, что к часу ночи вернется с приема. Я не поехал, сославшись на работу, причем и не обманывал. А Машу отправил. Не берегу я ее. С другой стороны, европейское общество точно признает ее моей супругой, пусть привыкают общаться еще и с василисой ромейской.

— Готовьте мой отъезд, — сказал я, и Румянцев сразу перестал улыбаться. — Скорый. Без венских торжественных проводов, почётных караулов на полгорода и прочей чепухи. Чем меньше людей заранее будет знать точное время, тем лучше.

Граф положил перо.

— В Царьград? — спросил он.

Я посмотрел на него и не ответил сразу.

— Туда, — наконец ответил я. — Мне уже достаточно рассказали, почему мы его не удержим. Хочу посмотреть на это лично.

Румянцев поднялся.

— Когда прикажете выступать?

Я тоже встал, расправил затёкшие плечи и ещё раз посмотрел на карту. На Испанию у самого края. На Францию. На Пруссию. На Австрию. Потом взгляд снова скользнул к Дунаю, Молдавии, Валахии и дальше — к проливам. Столько линий на бумаге. Каждая проведена когда-то человеком, который был уверен, что она останется здесь навсегда.

— Как только Маша закончит свои дела, — ответил я. — Дайте ей необходимое время на учёных и Фонд. Но обоз начинайте собирать уже сейчас. Охрану предупредить утром. Маршрут держать в узком кругу. И ещё, Александр Иванович…