Но масса выходила. Даже многих раненых выгоняли вперёд. Некоторые из них теряли кровь и падали, не успев даже и построиться для атаки. И всё же они вышли…
Расстояние сокращалось. Четыреста метров… И более интенсивно стали работать штуцерники, не целясь даже в офицеров, а стреляя в толпу, которая только хотела стать линией, но вот только желания оказалось мало.
Двести метров… Турки и не думали останавливаться, а русские батальонные колонны быстро раскрывались в линию. Далеко. Можно было подумать, что русские остаются ждать подхода турок, да и думали османы так, или вообще не думали, а шли умирать, не сдаваться, отдать свой долг, но погибнуть.
— Ба-бах! — русские линии, ещё до того, как турки даже помышляли останавливаться, уже стали стрелять.
Новые пули, теперь уже для гладкоствольных ружей, но тоже с расширяющейся юбкой, ударили по турецкой толпе.
— Бух! — глухо стали вылетать снаряды от подтянутых к линии соприкосновения русских орудий, посылая картечь во врага.
Стена свинца обрушилась на турецкую толпу, выкашивая в ней тех, кто ещё был готов сражаться за умирающего зверя — Османскую империю. И турки умирали, не имея возможности хоть чем отвечать. Слишком далеко для их гладкоствольных французских карабинов. А своих стрелков у оставшихся без правителей турок было не так много.
Те стреляли. Попадали, и русские потери уже исчислялись десятками. Но на каждый такой выстрел штуцерники императора Петра отвечали пятью выстрелами своими, прежде всего уничтожая турок с винтовками.
Ещё залп русских ружей прогремел, когда турки подошли на расстояние в чуть больше ста шагов. Они остановились. Для их оружия эта дистанция была слишком велика. Для русских пуль уже прицельная.
Турки стали изготавливаться к залпу. Бреши в их толпе, что была только похожа на линию, турецкие офицеры, меньше, но и французские, старались быстро закрыть. Это было время, за которое русские перезарядились.
Грянул залп… Турки потеряли ещё больше солдат и приобрели куда как больше проблем с построением. Строить уже было почти что некого, местами и некем.
Одновременно по обоим флангам русской армии земля словно ожила. Казаки уходили правее, башкирские сотни растекались ещё шире, калмыки исчезали слева, и постепенно становился понятен замысел Матюшкина: он не собирался просто выбить османов из укреплений, а огромными руками захлопывал вокруг их армии капкан.
Между кавалерийскими массами двигались куда менее заметные, но чрезвычайно опасные группы: три-четыре всадника, телега, ещё несколько всадников, снова телега.
Конные штуцерники — пусть и мало, по сути, отличимая от драгун, но это новая порода солдат, которую ещё не все старые офицеры воспринимали всерьёз. Они не собирались идти в штыковую атаку или часами стоять на одном месте. Каждый имел нарезной штуцер, хороший глаз и отдельную лошадь, боекомплект везли на телегах, там же находились запасные стволы, инструменты, вода, а некоторые повозки были усилены короткоствольными каронадами или картечницами.
Солдаты успели придумать этим подвижным батареям десятки названий, половину непечатных, пока кто-то из приближённых государя не употребил странное слово «тачанка». Оно прижилось удивительно быстро, и теперь эти тачанки впервые должны были показать себя не на учениях и не в мелких стычках, а в генеральном сражении.
Османы всё-таки пришли в себя, не по центру, где был сущий разгром.
Из дыма на правом фланге начали выходить тяжёлые конные сипахи: сначала несколько сотен, потом ещё, за ними показались новые отряды, и вскоре уже тысячи всадников разворачивались перед горящим лагерем. Кто-то из турецких командиров понял замысел русских и решил ударить по их кавалерии раньше, чем охват станет необратимым.
Матюшкин увидел движение через бинокль и впервые за утро слегка улыбнулся. Турки по центру умирали. Фельдмаршал пока не лез в сражение, по принципу «не навреди», но если линейные русские части по центру после очередного залпа не пойдут в штыковую, он был готов сам её возглавить. Турки вот-вот массово побегут. Нужен натиск…
А на фланге сипахи шли красиво, этого у них отнять было нельзя: солнце вспыхивало на наконечниках копий, саблях и богатом оружии офицеров, над головами развевались знамёна, били литавры, тысячи голосов выкрикивали имя Аллаха.
Передовые казачьи сотни начали замедляться, а затем и вовсе повернули назад. Со стороны это выглядело так, словно русские дрогнули, и кто-то среди сипахов первым закричал об этом. Турецкая масса ускорилась, всадники погнали коней, строй вытянулся, первые сотни начали отрываться от задних, и именно этого от них ждали.
Донцы отходили быстро, но не беспорядочно, расходясь вправо и влево и открывая пространство, прежде скрытое их конницей. Забыли бывшие степняки, как в Степи воюют, купились на русский ложный отход.
Вот уже казалось, что весь русский фланг дрогнул. Сипахи, зная, хоть и не имея возможности от поднятой пыли и дыма видеть, что турецкий центр уже почти проиграл, собирались отыграть кровавую партию на своём фланге. Они летели, полные злости и мести, чувств, которые застилали им глаза, мешая думать.
Там уже стояли телеги. Русские картечницы.
Русские возницы натянули вожжи, расчёты начали спрыгивать ещё до полной остановки, колёса подпирали башмаками, каронады доворачивали вручную. Всё происходило с такой скоростью, словно люди десятки лет только этим и занимались. Картечь лежала рядом, заряды были приготовлены заранее.
Молодой артиллерист, увидев приближающуюся массу конницы, слишком поспешно потянулся к запалу, но унтер ударил его по руке.
— Рано! — прорычал он, даже не повернув головы к парню. — Не видишь, командир ещё не дал! Хочешь железо в степь рассыпать?
Парень отдёрнул руку, сглотнул и снова посмотрел вперёд.
Пятьсот шагов. Четыреста. Уже различались отдельные всадники. Триста. Турецкие крики становились громче, земля под ногами начала дрожать, лошади русских расчётов бесновались в упряжи, и двое солдат едва удерживали одну из них. Офицер между телегами поднял руку, выждал ещё несколько мучительных секунд, пока дистанция не стала почти страшной, и только тогда резко опустил саблю.
Каронады ударили почти одновременно.
Перед русскими позициями словно прошла невидимая коса. Картечь не остановила всю массу — она вырвала из неё передние ряды. Лошади падали вместе с людьми, следующие налетали на них, ломали ноги, переворачивались, через тела уже прыгали задние, и ещё недавно грозная атака за несколько мгновений превратилась в чудовищную мешанину из всадников, животных, пыли и криков.
Тут же заговорили картечницы, а с флангов начали возвращаться казаки. Весёлые, раззадоренные всем происходящим, в предвкушении решительного удара. Теперь они не отступали, а обтекали турецкую массу, стреляли с коней, сближались и снова уходили, вынуждая отдельные группы сипахов поворачивать за ними и ещё сильнее разрушать порядок.
Между казачьими сотнями носились штуцерные команды. Два всадника придерживали лошадей, третий спешивался, укладывал штуцер на плечо товарища или на край телеги, выбирал не ближайшего врага, а того, кто пытался остановить бегущих, поднять знамя или собрать вокруг себя людей. После выстрела группа не оставалась на месте: стрелок прыгал в седло, всадники уходили на несколько сотен шагов, снова спешивались и искали следующую цель.
Командир одной из таких групп, заметив богато одетого турка, вокруг которого начали собираться сипахи, ткнул пальцем.
— Не в толпу палите! — крикнул он. — Вон тот, на сером! Видите? Его!
Первый стрелок промахнулся, пуля подняла землю рядом с конём. Второй дождался, когда турок повернётся боком, и только тогда нажал спуск. Всадник качнулся и исчез среди людей.
— Всё, хватит любоваться, — скомандовал командир, уже разворачиваясь к лошадям. — На коней! Через минуту здесь будет половина его родни, и вся — с саблями.
На левом фланге башкиры действовали иначе. Они вообще не пытались остановить бегущих турок — наоборот, позволяли им уходить, пока направление оставалось нужным. Сотни появлялись сбоку, выпускали стрелы, били из огнестрельного оружия, поднимали такой крик, что обезумевшие люди инстинктивно отворачивали от опасности и бежали туда, где казалось свободнее.
