В Московском императорском дворце, где канцлер пребывал сейчас, эту грань, кажется, уже нащупали. По первоначальному замыслу дворец должен был образовать огромный прямоугольник, но пока возвели только корпус, обращённый к Москве-реке, неподалёку от Преображенского приказа. Это был Кремль, узнаваемые контуры, правда оборонительных функций дворец не имел.
Издали он чем-то напоминал увеличенную в несколько раз кремлёвскую стену, только прорезанную высокими окнами. По углам поднимались башни, отдалённо похожие на Спасскую, но более лёгкие и изящные. Всё было сделано настолько тонко, что Неплюев признавался самому себе: будь побольше подобных зданий в Петербурге, возможно, и город на Неве нравился бы ему сильнее, а частые перемены погоды, дожди и периодически возникающий запах болота раздражали бы меньше.
Он прибыл в Москву уже как неделю назад, смог ознакомится и с реализацией плана строительства, поругать, уволить, взять на работу других… Действовать в своей манере, быстро и решительно, без сантиментов. Не выполнено? При этом есть тот, кто может исполнить? Замена, не взирая ни на что.
Некоторые уже говорили, что государь, смягчаясь с возрастом, поставил канцлером настоящего голодного Цербера, пасть которого разгрызет любого. И если была бы возможность этого голодного накормить, использовать привычные методы… Неплюев не брал взяток, а еще и старался, если только не в ущерб делам, таких вот «кормильцев» наказать.
Канцлер Российской империи Иван Иванович Неплюев и министр экономики Пётр Иванович Скорняков уверенно, по-петровски широко шагая, направлялись в большой зал для совещаний. Сейчас здесь должно было состояться собрание, но всего три дня назад итальянская оперная труппа давала вполне приличный спектакль.
Неплюев уже видел, как умеют работать в Петербургском Большом театре, и мог оценить профессионализм артистов. Государь вообще неожиданно много вкладывал в театры: стал фактически шефом петербургского, вложил собственные деньги в московский. Большие, между прочим, деньги. Впрочем, император платил огромные деньги не только артистам и архитекторам.
Своему канцлеру Пётр положил такое жалованье, что Иван Иванович считал унизительным даже думать о возможности где-то своровать. Зачем? Определённая доля от прибыли государства по указу императора шла на содержание высших чиновников, и только официальное жалованье канцлера при десятимиллионной расчётной прибыли казны — цифре, которую сам Неплюев считал намеренно заниженной, — составляло триста тысяч рублей ежегодно.
Деньги выплачивались помесячно, к ним добавлялась императорская премия дважды в год, но с ней всё было сложнее. Пётр Алексеевич прямо объяснил: премия положена только тогда, когда сам император видит, насколько рьяно работает канцлер и насколько эффективно действуют подчинённые ему министерства. Получалось забавно и страшновато: государь платил столько, что воровать становилось глупо, а за безделье можно было лишиться суммы, которой иной дворянин не видел за всю жизнь.
Иван Иванович рьяно выполнял свою работу. Он видел в службе смысл жизни. Не понимая до сих пор, почему государь выбрал его канцлером, Неплюев и себе, и государю, и всему обществу показывал, как можно работать. И уже замечали это, понимали
И всё же сейчас Неплюев с удовольствием обменял бы московское совещание на Царьград. Там проходили события действительно великие — венчание русского императора и его супруги на ромейский венец. Отголоски события только-только достигли Москвы и явно еще не успели порадовать Петербург. Фельдъегерская служба показывает чудеса скорости доставки информации.
Марью Дмитриевну Кантемир Иван Иванович не просто уважал, или почитал, как свою императрицу. В этом уважении присутствовало что-то личное, хотя самому себе он не всегда хотел в том признаваться.
Неплюев за всю жизнь почти не встречал настолько сильных личностей в юбках. А еще и женщину, которая умно и самоотверженно умеет работать, управлять мужчинами. Ну и персону от искусства.
Сам он искусство любил не особенно, хотя в последнее время старательно изображал интерес, пытаясь избавиться от навешенного на него клише прямолинейного солдафона и бесчувственного чурбана. Но даже он не мог не признать, сколько императрица сделала для русского искусства, прежде всего живописи, сколько сил отдала просвещению, школам и университетам.
К тому же Марья Дмитриевна была поразительно красивой женщиной и разительно отличалась от тех жён, которые были у Петра до неё. Неплюев даже представить себе не мог ситуацию, в которой она решила бы потешить похоть и посмотреть на другого мужчину, что себе позволяла Екатерина.
Возможно, именно эту преданность и верность он ценил в ней больше всего. Впрочем, сейчас следовало думать не об императрице и Царьграде. Двое мужчин — министр и канцлер — уже подходили к большому залу, откуда слышались громкие мужские голоса.
— Нелёгкий нам предстоит разговор, Пётр Иванович, — произнёс Неплюев у самой двери и остановился, прислушиваясь к гулу за створками. Даже толстое дерево не могло полностью заглушить десятки голосов. — Слышите? Мы ещё не вошли, а они уже торгуются.
— А разве вы когда-нибудь имели легкость в делах? Не с нашим великим правителем, не в эти великие времена.
— Красиво сказано… и да, ваша высокопревосходительство, целиком согласен, — Скорняков поправил манжет и усмехнулся одними губами. — Старые порядки так из этих людей и прут. Не получается пока, чтобы Россия и в торговле взяла лучшее из того, чем европейцы богатеют. Каждый понимает выгоду, когда она уже лежит перед ним на столе. А вот вложить деньги сегодня, чтобы через пять лет получить втрое больше, — тут у многих начинается болезнь живота.
— И хочется, но боязно. Но мы на что? Должны разъяснить все. А не захотят и после, так заставим. Но торговать Россия будет без посредников. И все условия уже есть. А мы им тут… на блюдце с голубой коемкой… — Неплюев явно уже настраивал себя на решительный тон разговора.
Канцлер посмотрел на своего подчинённого и тоже усмехнулся. Совсем молодой ещё человек, а умный и настолько естественно воспринимающий новые реалии, будто никогда иной России и не видел. Канцлер провёл со Скорняковым столько бесед, что временами сам чувствовал себя его учеником.
Ему требовалось понять экономику не как набор пошлин, податей и казённых расходов, а именно так, как её понимал государь: деньги должны двигаться, вложенный рубль должен порождать другой рубль, дорога должна окупать себя торговлей, завод — производством, порт — грузами, а не просто существовать потому, что на его строительство уже потрачена казна.
Неплюев прочитал все брошюры — и тайные, предназначенные для высших чиновников, и те, что уже выходили в петербургских типографиях и неожиданно пользовались огромным спросом на Западе. Понял далеко не всё, но главное уловил. Торговать и мыслить так, как прежде, Россия больше не могла.
Иначе государство, победившее врагов на суше и море, начнёт тормозить собственное развитие. А такое отставание рано или поздно обернётся не только бедностью, но и недовольством, заговорами и бунтами. Двигаться следовало вперёд именно сейчас, пока для этого существовали деньги, территории, победившая армия и железная воля государя.
— Нет у нас соответствия, Иван Иванович, — говорил Скорняков на одном из их прежних долгих разговоров. — Нет соответствия между той внешней политикой, которую проводит государь, величием России, которое нынче уже никто оспаривать не решается, и нашей торговлей. В одном впереди, в другом так отстаём, что стыд берет. В промышленности многое держится только на указах государя и его железной воле. А надо, чтобы оно само начало расти. Чтобы купец и промышленник видел выгоду без окрика сверху. Чтобы русский торговый человек не выглядел для голландца отголоском прошлого, а чтобы голландец смотрел на него и думал: как этот русский умудрился заработать там, куда я ещё не добрался?
— А прямо сейчас, по всей видимости, государь и государыня венчаются на ромейский венец василевсов. Проливы наши… не захотят, разговор будет с греками, жидами, да с кем угодно, кто под русским флагом по морю ходить станет и торговать, — сказал Неплюев.
