— Да… узнать бы, как там, в Константинополе, — мечтательно произнес Скорняков.

— В Царьграде! — Поправил министра канцлер. — Но будет… нужно идти.

Неплюев кивнул самому себе и решительно открыл дверь прежде, чем это успели сделать караульные преображенцы.

Гул ударил в лицо. Серьезный разговор начинался.

Царьград.

9 мая 1727 года.

Церемония началась с молитв. Долго. Торжественно. Я понимал далеко не всё, потому что часть возгласов шла по-гречески, часть по-церковнославянски.

Именно так я и приказал сделать. Ромейская империя не должна была начинаться с объявления одного народа хозяином над остальными. Пусть привыкают слышать рядом разные языки. Хозяев нет, все в одной державе. Мы не завоевали эти земли, мы пришли сюда, как словно бы отвоевали православное государство у османов.

Почему словно бы? Разве же Москва не Третий Рим? Мы пришли домой. И тут все родные. Кто это не понимает, тот умрет, или отправится прочь. Правда я до сих пор не понимаю, куда можно бежать туркам, у которых в Константинополе все.

Потом меня подвели к приготовленному месту. Тут же, посреди храма, прямо под высоким куполом.

Корона лежала отдельно. Её сделали специально. Не пытались выдать какую-нибудь найденную древность за настоящую корону Константина или Юстиниана. Я эту дурь пресёк сразу. Новая империя — новая корона. Золото, драгоценные камни, крест.

Формой она напоминала поздние ромейские венцы, но без попытки создать подделку под древность. На внутренней стороне по моему приказу выбили дату. Чтобы через пятьсот лет какой-нибудь учёный не доказывал, что её носил ещё Василий Македонянин. Не рассчитали только, что она весить будет так много.

Перед коронацией последовало помазание. Я стоял неподвижно, пока совершался чин, слушал молитвы и вдруг поймал себя на совершенно нелепой мысли: вот сейчас где-нибудь в Лондоне человек спокойно завтракает, не подозревая, что русский царь в бывшем османском Константинополе становится ромейским императором. Интересно, как быстро ему испортят аппетит?

И вообще, насколько это событие станет важным для этого англичанина? Взвоет ли Европа? Как мне кажется, что церемония пройдет без внимания. Тем более, что тут не было иностранных послов, ну кроме австрийцев. Молдован и сербов я иностранцами считать отказывался.

Корону подняли. Вот тут в храме стало так тихо, что я услышал собственное дыхание. Тяжёлая. Я ожидал. Но всё равно тяжёлая. Когда её возлагали мне на голову…

— Отдай! — зло сказал я. — Уж на что я церемоний не знаю, но что василевсы сами на себя венец возлагали — знаю!

Я практически вырвал корону у престолоблюстителя патриархата Константинопольского Иеремии III. Паисий, бывший патриархом погиб. И… ну не могу я горевать по утрате. Иеремию же оттирали от патриархии именно в обвинении любви к России. В последнее время он был нашим агентом. Не только он, но и завербованные Иеремией многие священники. Так что погиб бы Паисий, или нет — без разницы. Кто Россию поддерживал даже когда она была не столь сильна, чтобы даже думать о начале противостояния с турками, тот наш человек.

С минуту я смотрел на людей, держа корону в руках. Да, представительство так себе. Может кто и вовсе скажет, что венчание короной ромейской империи не легитимно из-за слабого представительства свидетелей. Но… да пошли они…

«Прости Господи за такие мысли в храме!» — мысленно попросил я прощения.

А потом… Я посмотрел на Машу.

— Сим венчаю на царствие ромейское жену мою Марию, как родственницу василевсам ромейским, — сказал я и водрузил корону на голову Маши.

Молчание… У нее своя корона, чуть меньшая. И она должна была быть венчана после меня, мужа своего.

Я взял корону с Машиной головы, уже потому, что мне стало жалко ее. Еще минута и василиса от тяжести упадет. И тут же возложил царский головной убор на свою голову. Маше подали ее корону.

Наконец молчание прервалось. Хор загремел. Не запел. Именно загремел. Следом ударили колокола. Снаружи почти одновременно начали стрелять пушки. Первый залп я почувствовал даже внутри собора — дрогнул воздух. Потом второй. Потом следующий.

— Многая лета!

Сначала возглас подхватило духовенство. Потом ближние ряды. Потом дальше. И наконец вся Святая София словно ответила сама себе.

— Многая лета! Многая лета! Многая лета!

В греческих рядах поднялась другая аккламация, древняя по форме, которую специально восстановили для церемонии. Я слов почти не различал. Только своё имя. Пётр. Петрос. Василевс. Автократор. Россия. Романия. Всё смешалось под огромным куполом.

— Многая лета благоверной августе и василиссе Марии! — выкрикнул я.

Тут же эти слова были подхвачены другими.

Маша подняла голову и посмотрела на меня. Вот этот взгляд я запомнил лучше всей церемонии. Никакой императрицы в нём не было. Только Маша. Моя Маша. На несколько секунд исчезли Святая София, духовенство, тысячи людей, пушки, короны, Россия, Ромейская империя и вся эта невероятная конструкция, которую я зачем-то взвалил на собственные плечи. Я улыбнулся. Она ответила. А потом опять загрохотали пушки.

— Ну всё, — тихо сказал я. — Теперь поздно расходится.

Маша едва заметно расширила глаза.

— Я тебя когда-нибудь убью. Какое расходится? Мы венчаные.

— Только после церемонии убивай. Венчание… так оно… А вот такое, политическое окольцевание — вот это для тебя куда как важнее. Теперь я уверена полностью

— Не хочу портить праздник, — пробубнил я. — Но потом выскажу. Нельзя во мне сомневаться. Ни-ког-да!

Стоявший совсем рядом архиерей явно услышал. Лицо у него стало каменным. Мы оба сделали вид, что ничего не произошло.

Дальше была литургия. Здесь шутки закончились. Мы не стали восстанавливать каждую деталь средневекового чина, но главную символику сохранили. Я вошёл в алтарь. И вот это почему-то подействовало сильнее короны. За спиной остались тысячи людей. Передо мной был престол.

Я вдруг очень ясно понял: все титулы существуют только потому, что люди согласились в них верить. Царь. Император. Василевс. Самодержец. Напиши их на бумаге — чернила и только. Выкрикни на площади без армии и государства за спиной — тебя сочтут сумасшедшим.

Но когда десятки тысяч людей принимают эти слова, когда священники произносят их перед алтарём, когда армия присягает, когда монеты начинают чеканить с новым титулом, когда иностранные послы вынуждены решать, признавать его или нет, — слово становится реальностью. Вот так создаются государства. Сначала кто-то произносит невозможное. Потом за это невозможное умирают люди. А после чиновники ставят печати.

Когда мы вышли из Святой Софии, солнце уже поднялось высоко. И вот тогда я понял, сколько людей собралось снаружи. Площадь была забита. Люди стояли на крышах, в окнах, на балконах, на временных помостах. Солдаты с трудом удерживали проход. Над толпой колыхались кресты, хоругви, русские знамёна, какие-то греческие полотнища, которые успели изготовить буквально за несколько дней. Колокола не умолкали.

Мы появились вместе. Я и Маша. В коронах. На мгновение толпа словно вдохнула. А потом Царьград взревел.

Не Белград. Там было ликование людей, которые решили, что наконец стали свободными. Здесь происходило другое. Одни кричали от восторга. Другие — потому что кричали все. Третьи молчали. И я видел молчащих. Турок возле дальних домов. Европейцев у посольских окон. Армянских купцов. Греков, которые плакали и крестились. Русских солдат, оравших так, будто снова шли в атаку.

Телохранители обступили нас, тут же не менее двадцати человек наблюдали по сторонам с биноклями. Опасно, конечно, с учетом того, что я сам в этот мир принес более точное и дальнобойное оружие. Еще и оптические прицелы есть… Кстати, снайперы работали тоже, следили. Ну и мы оставались от толпы в ста шагах. Для пистолета расстояние большое, а ружье… ну это уже было бы слишком, если бы охрана прозевало ружье.

Много людей… Султаны таких перфомансов не устраивали, а люди во все времена любопытны.