На набережной пахло мокрыми листьями. Том пришёл без вина, цветов и речей, отрепетированных для моего удобства.

— Я не должен был молчать, — сказал он. — Я убедил себя, что показываю постоянство. На деле оставил тебя в состоянии, где ты не могла правильно понимать близость между нами.

— Я не должна была давать состав Воссу. И не имела права превращать ошибку с тобой в комедию, потому что так легче пережить стыд.

Мы стояли у парапета, не спасая друг друга от собственных предложений.

— Я уезжаю, — сказала я. — Не на неделю.

По воде прошла баржа. Мы переждали шум, глядя не друг на друга, а на её огни.

— Знаю.

— Я не откажусь от контракта ради доказательства любви.

Я повернулась к нему лицом, чтобы следующую границу не пришлось угадывать по профилю.

— Не прошу.

— И не обещаю, что расстояние получится красивым.

— Я строю гостиницу. Красивые расстояния обычно скрывают плохую дорогу.

Я засмеялась. Не потому, что он был особенно остроумен. Потому что узнала его обычный голос.

На воде дрожал свет фонаря. Я смотрела туда, пока не нашла следующую фразу — не эффектную, зато необходимую.

— На съёмках будут мужчины. В городе тоже. Я буду с ними разговаривать, танцевать, иногда флиртовать. Мне это нравится. Я не хочу обещать тебе стать тише и незаметнее, чтобы ты чувствовал себя увереннее.

Том опёрся ладонями о холодный парапет. Повязки на обожжённой руке уже не было, но кожа оставалась розовой.

— Я знаю, как ты разговариваешь с людьми. Меня пугает не улыбка через комнату.

— А что?

— Когда ты используешь чужое желание, чтобы не назвать своё. Или когда человек принимает игру за договор, а ты боишься испортить красивый момент правдой.

Он имел право сказать это именно потому, что не потребовал отказаться от части меня.

— Я не обещаю никогда не ошибаться. Обещаю не покупать помощь надеждой на близость. И говорить тебе, если моя игра перестанет быть игрой.

— Этого достаточно. От меня — то же самое. Я спрашиваю, прежде чем решать, что означал твой взгляд. И не молчу две недели, чтобы получить удобный ответ.

Мы не превратили разговор в перечень правил верности. Том знал, что мне нравится нравиться. Я знала, что ему это иногда будет неприятно. Совместимость не требовала, чтобы один из нас перестал замечать правду.

— Можно подойти? — спросил Том.

— Можно.

Он остановился близко, но не коснулся.

— Можно поцеловать тебя?

Я проверила воздух. Никакой корицы. Вспомнила даты, анализы, собственное желание и цену отказа из страха.

— Да.

Его ладонь легла мне на талию поверх пальто. Поцелуй начался осторожно и стал теплее, когда я сама приблизилась. На вдохе я отступила. Том сразу остановился, оставив руки там, где я их видела.

Я снова шагнула к нему.

Второй поцелуй был уже моим решением, не подтверждением первого.

Я чувствовала холод камня через подошвы и тепло его ладони поверх пальто. Том целовал без торопливой благодарности, будто согласие можно потерять, если не воспользоваться сразу. Когда я провела пальцами по его затылку, он вдохнул резко и на мгновение прижался ближе. Желание отозвалось в теле — жаром под кожей, тяжестью в животе, слишком ясным знанием расстояния между нами.

Я отступила не потому, что передумала. Хотела увидеть, остановится ли движение вместе со мной. Том остановился.

— Всё хорошо, — сказала я.

— Я знаю. Жду следующего решения.

Это было не идеально гладко. Мы оба засмеялись, потому что фраза прозвучала как инструкция к складу. Смех не разрушил влечение. Я взяла его за воротник и поцеловала снова — медленнее, позволяя себе удовольствие без испытания.

Когда дыхание стало неровным, я положила ладонь ему на грудь. Под шерстью пальто сердце билось быстро. Магия здесь ни при чём. Я знала даты, симптомы, вкус воздуха. И всё же главным доказательством оставалось то, что мы оба могли остановиться.

Мы сели на холодную скамью. Романтические примирения редко показывают момент, когда у обоих замерзают ноги и приходится обсуждать расписание поездов.

— Я не буду писать каждый день, — сказала я. — На съёмках смены по двенадцать часов.

Том достал из кармана маленький календарь, но не открыл, пока я не договорила.

— Дважды в неделю?

— И звонок по воскресеньям, если не ночная работа.

Том раскрыл календарь и отметил дни карандашом, оставляя место для изменений.

— Если пропустишь, не решу, что разлюбила.

— Если звонка нет, сначала спросишь.

— Обещаю.

Том рассказал о запуске гостиницы и зимней обрезке лоз. Я — о тестах костюма. Совместимость оказалась не в том, чтобы хотеть одинаковую жизнь, а в способности помещать две разные в календарь.

У дома он не вошёл. Поцеловал меня ещё раз после вопроса и уехал. Элиза не ждала за занавеской; она ждала на кухне совершенно открыто.

— Всё? — спросила я.

— Я хотела чай.

Элиза поправила ворот пальто, всё ещё застёгнутого до подбородка.

— В пальто?

— На кухне сквозняк.

Нив сидела рядом в шарфе и тем самым разрушала алиби.

Два дня перед фестивалем мы репетировали не романтику, а безопасность. Я проверяла микрофон, Нив измеряла поток воздуха, Элиза учила добровольцев разливать состав только после вопроса. Том маркировал каждый котёл и запирал склад.

Мы с ним виделись с утра до ночи. Поцелуй на набережной не превратил работу в тайное свидание. Иногда хотелось коснуться его плеча. Иногда он раздражал требованием пересчитать чашки. Желание существовало рядом с задачей и не управляло руками.

На второй день Том приехал в лавку до открытия с завтраком и новыми пломбами. Спросил, можно ли остаться на кухне. Элиза разрешила и тут же отправила его колоть щепу — гостеприимство в нашем доме быстро становилось трудовой обязанностью.

Я нашла его во дворе. Том работал одной рукой осторожнее из-за ожога. Рубашка натянулась на спине, волосы падали на лоб. Я прислонилась к дверному косяку и позволила себе смотреть без проверки симптомов и без вины за сам факт желания.

— Если продолжишь, дрова решат, что ты их соблазняешь, — сказал он, не оборачиваясь.

— Они уже расколоты твоим вниманием.

Том поставил топор и повернулся. Его взгляд прошёл по мне медленно, открыто. Не требовал ответа, но и не притворялся бесплотным уважением.

— Можно сказать, что ты красивая, или это сейчас мешает работе?

— Можно. Если после принесёшь щепу на кухню.

— Ты красивая.

Он поднял корзину и пошёл мимо. Я рассмеялась, потому что комплимент не превратился в торг. На кухне мы ели булочки с сёстрами и спорили о количестве добровольцев. Физическое влечение не исчезло среди счетов и хлебных крошек. Оно стало одной из вещей за столом, не единственной.

Восс показал мне отснятый дубль горничной. На экране я не выглядела женщиной, которую наконец заметили. Выглядела персонажем, который берёг свою работу и видел чужую беду.

— Это останется в фильме? — спросила я.

— Если монтаж выдержит. Хороший дубль не имеет иммунитета от структуры.

Даже успех не был гарантирован. Я всё равно подписала график отъезда.

Вечером Том отвёз меня в старый дом при винограднике. Формально — проверить запасной выход для гостей фестиваля: если площадь перекроют, несколько приезжих переночуют здесь. На деле мы оба знали, что хотим увидеть пространство после нашего разговора без совета, пробирок и чужих глаз.

Дом встречал запахом свежей стружки и холодной извести. Внизу уже стоял длинный стол, пока без лака; над камином висела голая лампа. Лестницу расширили, две комнаты закрыли от пыли тканью. В третьей было окно на тёмные ряды лоз и кровать без матраса.

— Роскошь, — сказала я. — Особенно отсутствие постельного белья. Очень целомудренно.

Том поставил фонарь на подоконник.

— Матрасы привезут после праздника. Если винодельня не разорится раньше.